«Вы приходите в ужас от того, что мы хотим уничтожить частную собственность. Но в вашем нынешнем обществе частная собственность уничтожена для девяти десятых его членов; она существует именно благодаря тому, что не существует для девяти десятых…, с того момента, когда личная собственность не сможет превратиться в буржуазную собственность, — с этого момента, заявляете вы, личность уничтожена. Вы сознаетесь, следовательно, — гласил Манифест коммунистической партии, — что личностью вы не признаете никого, кроме… буржуазного собственника…»[2217].

К непримиримой критике существующего строя приходили и люди весьма далекие от идей коммунизма, например, один из наиболее видных политиков Великобритании конца XIX в. Дж. Чемберлен отмечал, что «права частной собственности настолько расширились, что права общества почти полностью исчезли, и едва ли будет преувеличением сказать, что благосостояние, жизненные удобства и гражданские свободы большинства населения брошены к ногам кучки собственников»[2218]. «Наш правовой механизм, — приходил к выводу в 1912 г. британский публицист Х. Беллок, — стал не более чем инструментом защиты немногих владельцев от необходимости, требований или ненависти массы обездоленных сограждан»[2219].

«Естественное право» и принципы «невидимой руки рынка» подвергались уже даже не критике, а полному отрицанию: «Утверждение, что индивиды обладают исконной, «естественной свободой» хозяйственной деятельности, не соответствует действительности, — приходил к выводу Дж. Кейнс, — Не существует «договорных» неотъемлемых вечных прав Владения и Приобретения. Властью данной свыше, совпадение частных и общественных интересов не предусматривается… Было бы неверным считать, что просвещенный эгоизм обычно действует в общественных интересах; это ложный вывод из принципов экономики»[2220].

«Самые разные люди, стремившиеся к одним и тем же целям (свободе и всеобщему счастью), с одной стороны, абсолютизировали собственность, а с другой — собирались ее уничтожить. Только в XIX веке стало понятно, что собственность — чрезвычайно сложное явление…, — отмечал Г. Уэллс, — Критика собственности до сих пор остается скорее эмоциональным феноменом, чем наукой… Мы имеем полный набор градаций, от крайних индивидуалистов, с трудом соглашающихся платить налоги…, до коммунистов, отрицающих любую форму собственности»[2221].

«Самые разные люди, стремившиеся к одним и тем же целям (свободе и всеобщему счастью), с одной стороны, абсолютизировали собственность, а с другой — собирались ее уничтожить. Только в XIX веке стало понятно, что собственность — чрезвычайно сложное явление…, — отмечал Г. Уэллс, — Критика собственности до сих пор остается скорее эмоциональным феноменом, чем наукой… Мы имеем полный набор градаций, от крайних индивидуалистов, с трудом соглашающихся платить налоги…, до коммунистов, отрицающих любую форму собственности»[2221].