Патриотизм начинается не с солдат на фронте, а с готовности всех членов общества нести известные жертвы ради общего блага и будущего страны, он формируется и укрепляется в мирное время, и с особенной яркостью проявляется во время войны. В основе этого реального, а не «популистского патриотизма» лежит, прежде всего, готовность имущих и привилегированных классов платить прогрессивный налог. Однако «пламенный патриотизм» российского либерального капиталистического класса, ничем не отличался от «патриотизма» уходящего феодально-аристократического: он начинался и заканчивался только на своем кармане. И в руках этих высших классов и сословий находилась вся власть и весь капитал страны.

Россия здесь правда была не слишком большим исключением: в абсолютистской стране «военного социализма» — Германии, как и в демократической стране «равенства и братства» — Франции, основные формы мобилизации капитала во время войны были практически одинаковыми, что объяснялось стойким сопротивлением франко-германских элит увеличению и введению новых налогов. Элиты двух передовых стран «линии фронта», не желали жертвовать на эту войну ни одной своей личной маркой или франком, наоборот — они инвестировали в нее: Мобилизация капитала осуществлялась в этих странах, не столько за путем повышения налогов, сколько за счет внутренних займов, которые, утверждал министр финансов Германии К. Хелфферих в 1915 г., в конечном итоге будут покрыты из компенсаций, собранных с побежденного врага[2284]. Контрибуции и аннексии, которые получила Германия с Франции по итогам войны 1871 г., подогревали надежды, на то, что военные вклады вернутся с прибылью. Подобные надежды питали элиты всех стран, но именно в Германии и Франции они выразились с наибольшей силой[2285].

Россия здесь правда была не слишком большим исключением: в абсолютистской стране «военного социализма» — Германии, как и в демократической стране «равенства и братства» — Франции, основные формы мобилизации капитала во время войны были практически одинаковыми, что объяснялось стойким сопротивлением франко-германских элит увеличению и введению новых налогов. Элиты двух передовых стран «линии фронта», не желали жертвовать на эту войну ни одной своей личной маркой или франком, наоборот — они инвестировали в нее:

Мобилизация капитала осуществлялась в этих странах, не столько за путем повышения налогов, сколько за счет внутренних займов, которые, утверждал министр финансов Германии К. Хелфферих в 1915 г., в конечном итоге будут покрыты из компенсаций, собранных с побежденного врага[2284]. Контрибуции и аннексии, которые получила Германия с Франции по итогам войны 1871 г., подогревали надежды, на то, что военные вклады вернутся с прибылью. Подобные надежды питали элиты всех стран, но именно в Германии и Франции они выразились с наибольшей силой[2285].