Большевики рассчитывали на то, что «уничтожение сословного крепостничества встретит поддержку всего крестьянства, как тяглового сословия. Подоходно-прогрессивный налог встретит поддержку огромного большинства крестьянства. Но, — неожиданно оказалось, отмечал Троцкий, что — законодательные меры в защиту земледельческого пролетариата не только не встретят такого активного сочувствия большинства, но и натолкнутся на активное сопротивление меньшинства»[2824].

Свои надежды большевики, первоначально, связывали с тем, что большинство крестьянства вступало за прогрессивное налогообложение. Например, при выборах во II-ю Государственную Думу крестьяне слали своим депутатам наказы, в которых, по словам Т. Шанина, «было выражено общее неприятие косвенному налогообложению, и требование прогрессивного и прямого подоходного налога (84 % наказов)»[2825]. Надежду давало и то, что во время революции «руководителями (крестьянского движения) были, — отмечал П. Маслов, — более зажиточные (богатых нет) крестьяне, более боязливыми были безземельные…»[2826]. Однако, кулачество изначально принявшее активное участие в борьбе с помещичьим землевладением, по мере углубления аграрной революции, становилось все более консервативной силой: «кулацкая верхушка деревни, крикливо в революционная в борьбе с помещиками, — отмечал ген. Н. Головин, — не хотела мириться с советской властью…»[2827].

Свои надежды большевики, первоначально, связывали с тем, что большинство крестьянства вступало за прогрессивное налогообложение. Например, при выборах во II-ю Государственную Думу крестьяне слали своим депутатам наказы, в которых, по словам Т. Шанина, «было выражено общее неприятие косвенному налогообложению, и требование прогрессивного и прямого подоходного налога (84 % наказов)»[2825]. Надежду давало и то, что во время революции «руководителями (крестьянского движения) были, — отмечал П. Маслов, — более зажиточные (богатых нет) крестьяне, более боязливыми были безземельные…»[2826].

Однако, кулачество изначально принявшее активное участие в борьбе с помещичьим землевладением, по мере углубления аграрной революции, становилось все более консервативной силой: «кулацкая верхушка деревни, крикливо в революционная в борьбе с помещиками, — отмечал ген. Н. Головин, — не хотела мириться с советской властью…»[2827].

Деревня оказалась «политически расколота» на «сильных» и «слабых» еще раньше — столыпинским аграрным законом, ставившим себе целью, как отмечал П. Маслов, не столько решение экономических задач, сколько политических, а именно: раскол деревни в целях укрепления принципа частной собственности на землю[2828]. «Мне мнится, — писал в ответ на этот закон С. Витте, — что… последуют большие смуты и беспорядки, вызванные именно близорукостью и полицейским духом этого нового крестьянского закона. Я чую, что закон этот послужит одной из причин пролития еще много невинной крови»[2829].