Симбирский губернский комиссар Временного правительства Головинский, в начале сентября призывая крестьян сдавать хлеб, говорил: «мы должны предупредить голод и организовать дело так, чтобы голодная толпа не была вынуждена искать сама то, что мы ей обязаны дать. Голод — плохой советчик; голодные люди могут оказаться от своих гражданских прав, и от сознания человеческих обязанностей и винить их в это будет нельзя. Я предлагаю свободным земледельцам Симбирской губернии вполне сознательно исполнить то, что от них требует закон и необходимость настоящего момента и предупреждаю, что… мною будут применены все меры для понуждения, имеющиеся в распоряжении Временного правительства»[2794].

Однако никакие увещевания не действовали. Настроения крестьян в сентябре 1917 г. наглядно передавали слова одного из них, заявлявшего И. Бунину: «в городе голод пошел. Голод, голод!.. Товару нет. Нипочем нету. Приказчик говорит: «хлеба дадите, тогда и товару дадим». А я ему так: «нет уж вы ешьте кожу, а мы свой хлеб будем есть». Только сказать — до чего дошло. Подметка 14 рублей»[2795]. Сопротивление крестьян хлебной монополии приобретало все более яростный характер, например, 16 сентября «Русские Ведомости» сообщали, что «в селе Большие Сундыри…, в связи с недовольством хлебной монополией, крестьяне подвергли зверской пытке, жарили на костре и затем убили председателя волостной продовольственной управы Запольского»[2796].

«Идет, гудет по Руси погромный гул, трещат продовольственные лавки, морем разливанным льется спирт и вино, трещат кости продовольственников, бессмысленно, дико и нелепо идет братоубийственная борьба, — сообщала 16 сентября газета «Русская Воля», — Тамбов, Козлов, Орел, Харьков, Елисаветград, Астрахань, Баку, Ташкент — везде одна и та же картина… В русло голодных бунтов втянуты все дурные инстинкты народные: и тяга к водке, и национальная вражда, и органическая нелюбовь к интеллигенции, и дикое озорство и варварство, порожденное безграничной темнотой и невежеством. Все служит погрому. Все идет на потребу. Найдется ли рука, которая остановила бы это бурливое течение?»[2797]

В начале осени в городах начались «голодные бунты»[2798]. «Мы должны прекратить свои уговор, — призывал в своем выступлении в сентябре 1917 г. министр продовольствия С. Прокопович, — Переход к принуждению теперь совершенно необходим. Это необходимо, и без этого мы не сможем спасти ни дело нашей родины, ни дело нашей революции»[2799]. 16 октября на заседании Предпарламента, процитировав телеграмму командующего Северным фронтом ген. Черемисова, указавшего, что голод является «главной причиной морального разложения армии…», С. Прокопович еще раз подтвердил, что «хлебная монополия, несмотря на удвоение цен, в условиях бестоварья оказывается недействительной и… при данном положении дел для хлебных заготовок придется употреблять военную силу»[2800].