Это отступление было заложено в планах на Вторую пятилетку, в которой, в приоритет, за счет снижения темпов индустриализации, был поставлен «подъем благосостояния рабочих и колхозных масс и повышение уровня потребления трудящихся»[2284].

Реформационный энтузиазм

Реформационный энтузиазм

В русском народе и русском обществе, должна пробудиться производящая и созидающая энергия.

Наказаниями можно добиться лишь механического подчинения, наказание не может дать того энтузиазма, без которого осуществление индустриализации было бы невозможно. «Энтузиазм никогда не рождался из рабства, — подчеркивал этот факт директор английской машиностроительной компании Гартель в 1931 г., — Если бы Советская Россия при осуществлении пятилетки зависела от принудительного труда, она распалась бы на следующий же день»[2286].

Этого энтузиазма не было в царской России, все благополучие дворянско-помещичьей аристократии, которой, отмечал С. Витте, было «связано с бесправием (народа) и лозунг которых «не мы для народа, а народ для нашего чрева»»[2287]. «Лучше сгореть в огне революции, чем медленно гнить в помойной яме монархии, как мы гнили до февраля, — восклицал в декабре 1917 г. М. Горький, — Мы, Русь, очевидно, пришли ко времени, когда все наши люди, возбужденные до глубины души, должны смыть, сбросить с себя веками накопленную грязь нашего быта, убить нашу славянскую лень, пересмотреть все навыки и привычки наши, все оценки явлений жизни, оценки идей, человека, мы должны возбудить в себе все силы и способности и, наконец, войти в общечеловеческую работу устроения планеты нашей, — новыми, смелыми, талантливыми работниками»[2288].

Этот энтузиазм не смог зажечь и тот, кто казалось, был в нем кровно заинтересован — российский промышленный класс, причина этого, по мнению Н. Бердяева заключалась в том, что «инстинкты национальной творческой производительности», еще не возобладали у него «над инстинктами стяжательства и нечистого обогащения», что делает его неготовым к свершению «исторического общенационального дела»[2289].

Еще хуже обстояло дело с правящим — дворянским сословием. М. Салтыков-Щедрин сравнивал его, с получившим за последнюю сотню лет образование Митрофаном[2290], но который по-прежнему «ничего не знает и не хочет знать. Он живет в век открытий и изобретений и думает, что между ними и тою или другою формою жизни нет ничего общего…»[2291].

Капитализм и индустриализация на Западе были следствием прошедшей там Реформации, когда «вместе с экономическими преобразованиями шло множество других; но эти последние находились в служебном отношении к первому…», — пояснял в 1872 г. С. Соловьев. И этим первым, отмечал он, «самым сильным и поражающим своею новизною движением было движение в области мысли, в области науки и литературы, перешедшее немедленно в область религиозную…»[2292]. В России даже предпринимательский класс, за немногими исключениями, почти не выходил за рамки традиционного мировоззрения прежних веков.