В ответ – никакого унижения по отношению ко мне не было. Наказали меня «старички» лишь однажды.

Как водилось в советском государстве, всё хорошее совершалось к очередному празднику, к съезду «родной» партии, к годовщине вождя… И к Первомаю пяти новобранцам дали лычки. В том числе и мне. Мы стали ефрейторами. Мне ещё и благодарность объявили.

Вскоре в караулке я расплатился за повышение в звании. Во время отдыха меня неожиданно скрутили, повалили на топчан, оголили задницу. Тут же оказались «прокурор», «судья» и «палач». Объявили приговор: пять горячих, два с оттяжкой. «Палач», не мешкая, привёл приговор в исполнение. Достал «орудие юстиции» – специально сохраняемую для таких экзекуций оловянную ложку. Она потяжелее алюминиевой. И влепил мне «горячие» и «оттянулся». С оттяжкой – это какой-то особый приём, когда удар ещё больнее. «Ты не обижайся – за лычки полагается, – миролюбиво заметил «палач». – Тебе – ещё по-божески».

Хоть и не люблю я насилие над собой, но не обиделся: таков армейский обычай – «судить» за лычки. Некоторые традиции приходится если и не уважать, то хотя бы принимать, как должное. Возможно, такой самосуд – это отголосок ещё в старину родившейся негативной реакции на тех, кто «выслуживается»? А мне действительно влепили по-божески, другим новоявленным ефрейторам досталось и по десять горячих.

Да, меня не унижали. Думаю, это была не только ответная реакция на моё корректное поведение. Было также, полагаю, уважительное отношение и к моему физическому состоянию. Я всё терпел наравне со всеми, и даже надсаживал себя, пожалуй, больше других. Поясню позже, почему это происходило.

Это свойство любого мужского коллектива (и в армии, и в походах, и, полагаю, в тюрьмах): к хлюпикам, к маменьким сынкам, к «недоразвитым» отношение пренебрежительное. Над ними каждый горазд поиздеваться, понимая, что не дадут сдачи, что, по сути, получит одобрение от окружающих. И это компенсирует собственное унижение от более сильных. А тут дал по морде – и уравновесил душевное состояние. Помню, с какой радостной издёвкой выбрасывали на снег никак не хотевшего просыпаться и выходить на дежурство одного нашего земляка. Если бы это с ним случилось раз, а то – идти на смену караула, а его никак не добудишься. И сонного – бултых в снег! Радость – выше крыши. И гнев выплеснулся.

До армии я сам себя считал хлюпиком, физически недоразвитым. В школе и техникуме по физкультуре едва на тройку вытягивал. Однако с семнадцати лет, как я уже отмечал, начал закаливаться, обтираться холодной водой и снегом, ходить зимой босиком. Так что к армии я успел закалиться. И физически, как оказалось, я не так уж и отстал от одногодков. Даже в чём-то опережал.