Вместо формальной сдачи-приёмки поста он вдруг бьёт меня кулаком по лицу. Удар не сильный, скорее символичный. Но я, при всей моей внешней мягкости, не привык оставаться в долгу. Ещё секунда, я бы треснул ему в ответ, в его хамскую рожу. Чем бы закончилась эта вспышка, не знаю – я тихий, пока меня не трогают, обидят – Везувий. Хорошо, начальник караула вышел вслед за мной, заорал на нас матом, а у меня сработал тормоз: в руках заряженные автоматы.
В дальнейшем я не устроил с этим парнем разборку (мы ведь всегда были при оружии!), и у нас больше не возникло открытых конфликтов. Я просто избегал любых контактов с этим подонком. Унизившие меня люди перестают для меня существовать. Но я запомнил его фамилию, задумался в Москве: не свести ли мне с ним счёты? Теперь мы без оружия. Не люблю оставаться в долгу. Однако, может, и хорошо, что так и не свёл. Я же не граф Монте-Кристо?
В сохранившихся до сих пор письмах из армии мой дружок Валя Сирица жаловался мне на этого Апреликова. За что тот невзлюбил Валентина, который ему не был ни подчинённым, ни начальником, я так и не понял. Обходился с ним грубо, третировал при каждом удобном случае. Впрочем, это, наверно, порода таких нелюдей: издеваться над теми, кто послабее, кто не может дать сдачи.
За лычки – пять «горячих»
За лычки – пять «горячих»
Моя жизнь в разных социальных условиях убеждает, что конфликтность, неуважительное отношение к тебе зависит и от тебя самого. По своему воспитанию я не мог первым преднамеренно обидеть, оскорбить, унизить человека. Ну, а если уж получалось, что кого нечаянно обидел, – извинялся. И любые люди, даже хулиганы, такое поведение, пусть не сразу, но начинают уважать. К тому же я всегда вёл себя независимо. Я к тебе не лезу в душу, и ты меня не ковыряй. И отношение ко мне в части было вполне терпимым.
Конечно, и в те далёкие годы были особые, неравные отношения между «старичками», «салагами» (второй год службы) и «зелёными» (первогодками). Но не такие жестокие, как сложились впоследствии. Правда, сейчас при переходе к одногодичной срочной службе, ситуация в целом, возможно, изменилась в лучшую сторону. Однако эксцессы с убийством сослуживцев, которые издевались над более слабым, незащищённым солдатиком, разбивают это моё предположение.
Само собой, на самые неудобные посты ставили новобранцев. Их же посылали в первую очередь на всякие неприятные работы. Я никогда не возражал, что меня ставят, скажем, на самый дальний пост или в самую неприятную смену (а самая тяжёлая – под утро, с шести до восьми, когда накопившиеся усталость и недосып наваливаются с непреодолимой силой). Я видел, что сержанты каждый раз стараются быть справедливыми и меняют схему расстановки. Но «хороших» мест всегда не хватало на всех, и всем не угодишь. Я терпел. Ни разу не возразил.