–
Оставалось спрятаться за иронию. Произнесла, насколько сумела игриво:
– Все мужчины, которые меня привлекали, имели слабость к поэзии.
– Но я ещё из тех, кто не прощает предательства.
В трубке раздались гудки.
Спасибо судьбе: четверть века назад именно от предательства она отвела меня, схватив за руку на самом краю.
2 октября.
2 октября.После примирения семейная жизнь вернулась к старым ритмам, словно не было ни измены, ни благородного прощения. Мы опять доверяли друг другу, и каждый увлеченно занимался своим делом. Годы шли, взрослели дети, потом они обзавелись семьями, разъехались.
Умерла мама. Уходила тяжело – рак желудка. Отец согласия на операцию не дал, и правильно: зачем терзать обречённого человека? Я бессменно дежурила у кровати незнакомой костистой старушки и, как могла, облегчала ей страдания. Мама лишь отдалённо напоминала ту громоздкую агрессивную женщину, которую много лет назад мы с папой окрестили Крокодилицей. Куда делась её пролетарская несгибаемость? Она цеплялась за мои руки, впиваясь в кожу ногтями, и хрипела:
– Доченька, пусть сделают укол, больше не могу терпеть! Господи, сжалься, в аду нет таких мучений! Ну, сделай что-нибудь, Ксюша, умоляю Христом Богом!
Воинствующая атеистка.
После обезболивающего затихала. Говорила:
– Никогда не боялась умереть в бою, на глазах у всех, а тут, в больнице, страшно. И очень хочется кушать. Даже больше, чем жить.
Есть она не могла – её рвало. Пила крупными глотками, и звук воды, проходившей через горло, был слышен отчётливо. Отец морщился. Навещал редко – то ли боялся непонятно чем заразиться, то ли брезговал. Мама утешалась тем, что в трудные дни я её не покинула, ведь между нами всегда стояли непонимание и неприязнь. Она была вздорной, вредной, но глубоко в душе хранила доброту и бутон нежности, увядший без любви. Мне она всегда помогала, чем могла.
Близость смерти обнажает суть. Мама стала незлобивой и беззащитной, с благодарностью вспоминала друзей, всех, кому чем-то обязана, кто обязан ей и даже тех, кто над нею подсмеивался с лёгкой руки отца. Натура простая и безыскусная, она была поставлена в обстоятельства, когда выжить оказалось возможным только через революцию и браунинг на беременном животе. Она справилась с заданием, и перед концом к ней вернулась её глубинная сущность.
В предсмертные дни мама много чего поведала мне без утайки и без стеснения, даже с каким-то отчаянным облегчением. Жизнь её представилась в новом свете, что только усугубило тоску грядущего расставания. Однажды, мешая сны и реальность, взялась рассказывать: «Голодная, сутки стою в очереди за хлебом, и как раз передо мной захлопнули окошко – перерыв. Зима. Петенька, ещё маленький, совсем закоченел, а у меня ноги замёрзли и не согрелись до сих пор. Пощупай». Я натянула ей тёплые носки, вздрагивая от бумажного шелеста усохших ступней. Потом у мамы начали мёрзнуть руки, живот и только возле сердца грудь долго оставалась неестественно горячей. Когда грудь остыла, она умерла. Кто теперь меня простит?