Это нынче звучит дико, а в своё время, чтобы заключить брак с иностранцем, требовалось разрешение чуть ли не Центрального комитета партии. Отец или до конца не осознавал глубины перемен, которые перекрасили отчизну, или его большевистский мозг не мог этого вместить. Он мыслил привычными шаблонами, поэтому со всей серьёзностью добавил:

– Я лишаю её наследства! К тому же не могу отобрать у жены подарки.

– А, так ты всё-таки женился? Какой пассаж. Какой пассаж! И на ком! Ты слабак или у тебя извращённый вкус?

Отец долго молчал. Может, сосал валидол, а может, обдумывал, что ответить.

– Плевал я на женщин! И эту бабу взял, потому что она делает такое, чем твоя мамаша, с её ханжеской моралью, брезговала, за то и поплатилась. С Полиной я дольше проживу.

– Зачем? Ты же ничем, кроме себя не интересуешься. А к маминым вещам недавно обретённая супруга не имеет отношения, она может претендовать только на ту часть, которая по закону отошла к тебе.

Аргументация отца потерпела фиаско. Он это понял, но знал, что судиться я не стану, и исполнился гневом:

– Не дам! Ты всегда хотела от меня только денег.

Такой бред можно было выдумать и озвучить лишь с расчётом сделать побольнее. Я стояла перед выбором – осудить своего отца или нет. Мы всегда находимся в позиции выбора, даже когда не осознаем. Я осознавала. И осудила. Наша прежняя близость тоже была замешана на лжи – это всё решило. Желчь поднялась к самому горлу и обожгла.

– Ну, и чахни над своим златом, как царь Кащей. Нравственный урод! – крикнула я, как выплюнула. – А б… твоей желаю побыстрей подохнуть!

Это смахивало на проклятие. Я забыла про потолок в редакции. Язык мой – враг мой, лучше бы он дважды отсох.

Отец не ожидал. После паузы выдавил скрипуче:

– Ты мне не дочь.

В моей груди что-то натягивается, грозя лопнуть.

– Очень надеюсь.

Вскоре Полина простудилась, наяривая стёкла зимой, и умерла от пневмонии. Перестаралась. Или я помогла? Отец долго перебирал новых кандидаток и, в конце концов, заказал сиделку в медицинской фирме. Он прожил до девяноста пяти лет, сообщать мне о своей кончине запретил.

Тогда я не жалела о том, что сказала отцу, и как думалось, забыла. Но не забыла душа. Далеко отъехали наши размолвки, любовь, обернувшаяся нелюбовью, и чем дольше я живу, тем чаще о нём вспоминаю. Вспоминаю, как он носил меня на руках, когда я была маленькой, рассказывал сказки, как я его любила, и мы оба были счастливы, не зная о будущем, укрытом мраком изменчивого времени. Этого нельзя отменить, это останется со мной навсегда.

Не всё можно перечувствовать наново, что-то хочется закопать поглубже, ещё глубже, ещё… но и оттуда торчит кончик. А вычистить из памяти напрочь, как в школе перед новым уроком дежурный ученик тщательно, мокрой тряпкой вытирал исписанную мелом доску, вряд ли удастся. Забыть слово, фамилию, дату – это в мои годы сколько угодно, но забыть вину – такого подарка не дождёшься.