С течением жизни сущность человека не меняется. Под натиском обстоятельств и опыта могут меняться взгляды, но не натура, а то новое, что появилось, есть ничто иное, как обнажившиеся с годами природные черты, отрицательные в особенности, которые спали или были успешно сокрыты. Именно они чаще всего лежат под спудом, дожидаясь своего часа, и редко кто с возрастом становится мягче и добрее, в основном – суше и нетерпимее. Умирая рано, человек до худого дожить не успевает и память о себе оставляет светлую. Мой отец прожил долгую жизнь, и изъяны характера раскрылись столь явно, что уже не совмещались с первоначальным образом красного командира, любимого бойцами за добросердие и справедливость.

Он многое повидал, из многих ситуаций выходил победителем, умудрился, как Талейран, усидеть на высоком стуле при всех правителях. Но то была его эпоха, она завершилась, а новое поколение вызывало у отца раздражение, переходящее в ярость.

– Вы не понимаете, что такое общее счастье, – негодовал он.

– Разве плохо, если каждый счастлив в себе?

– А должны вместе.

– Насколько я помню, при советах счастье тоже было о-о-очень разным.

– Нет! – зычно выкрикнул отец.

– А ты бы спросил у молодых, что для них лучше.

– Не дождутся, – отрезал отец. – Унижения не дождутся.

Он возненавидел мир и близких за то, что выбрали непонятный ему путь, посмели глумиться над старыми идолами и перестали испытывать к нему благодарность за ту ложь, которой он остался предан до конца. Чтобы верить в коммунизм, совсем не надо быть глупцом. Идеалы, что сегодня кажутся единственно правильными, возможно, быстрее прежнего сделаются ложными.

Отвергая как личность, отец продолжал любить меня любовью родителя, для которого нет ничего ближе детей. Ожидал, что раз я не испытывала к матери особой привязанности, то раскрою тёплые объятия его новой кукушке, и он насладится позабытым согласием. Любая душа, даже самая тёмная, жаждет покоя. Не вышло.

Казалось странным считать эту безграмотную шепелявую бабу своей мачехой. Прошло совсем немного времени и она, вопреки прогнозам отца, осмелела и стала демонстративно щеголять в маминых шубах и бриллиантах, а я полагала, что они принадлежат семье. Тут дело не в цене, а в памяти. Память не зависит от барахла, даже очень дорогого. Недавно я нашла у себя старенькое кухонное полотенце, заштопанное маминой рукой. Она уважала труд, который в вещь вложен, и продлевала жизнь тряпицы.

– Было бы справедливо передать бабушкины бриллианты Кате, – сказала я отцу по телефону.

– Моей внучке? Посмевшей поменять советскую родину на развратную страну капитала?