Чтобы отвлечься от назойливого чувства стыда, прошу Нину достать с антресолей картонные коробки с фотографиями, поставить рядом на стулья и не убирать, не трогать.

– Это важные вещи.

– Тогда, зачем прятать так высоко и годами туда не заглядывать? – вполне логично возражает Нина, сдувая пыль со щегольского «дипломата», которым пользовался ещё первый муж.

Я морщусь:

– Тряпку мокрую возьми!

Замки щёлкают, словно выстрелы. «Дипломат» набит письмами, отправленными мне с гастролей Доном. Почерк бисерный, неровный, разбирать описания сиюминутных событий, сплетни музыкантов и бесконечные заверения в супружеской любви нет желания.

В коробках – разномастные альбомы и несметное количество чёрных конвертов из-под фотобумаги, туго набитых снимками. Буду постепенно перебирать содержимое, пристально вглядываться в отражённое время и вспоминать ощущения.

На самом верху лежит толстая голубая книжица, посвящённая маленькому Феде – от рождения до школы. Листаю странички с чувством глубокой, никогда не проходящей нежности. Семейный фотоальбом моих родителей из картона, обклеенного полинявшим от времени бархатом – его сделали по спецзаказу в Мурманске – я открывать не стала. Из будущего доносится мало почтительный гогот потомков, привыкших к мельканию картинок на смартфонах.

Далее – увесистый сафьяновый альбом, принадлежавший предкам Кирилла. Часть фотографий отклеилась и неизвестно куда делась, но оставшиеся выглядят произведениями искусства: чёткая сепия, картонное паспорту, в нижнем углу – тиснение с названием ателье и фамилией мастера. Дед, конторской служащий в пенсне на серьёзном носатом лице, сидит на гнутом стуле, важно заложив ногу за ногу; маленького голого Киру держит на коленях молодая женщина с плоёной завивкой, малыш упирается толстыми ножками в мамино шёлковое платье со множеством фальшивых пуговиц. Среди прочего затесался полинявший любительский отпечаток: мальчишечка лет шести, аккуратная чёлка из-под кепки, стоптанные ботиночки на шнурках, английский сеттер у ног, в руках двустволка – отец и дядя, заядлые охотники, дали подержать. Я тогда ещё не родилась.

Взрослый Кирилл терпеть не мог фотографироваться, поэтому его снимков немного. Сидит под платаном с газетой, ещё стоит на причале, придерживая рукой белую сорочку, чтобы ветер не обнажил волосатую грудь. А вот нас вместе сфоткал прохожий: мы обнимаемся и у нас такие счастливые лица. Не знаю, плакать о том, что ушло навеки, или радоваться, что оно было.

На одной из групповых фотографий во время поездки в Израиль, я – в центре, в обнимку с чернобородым гидом, Кирилл притулился где-то сбоку. Беру лупу, чтобы разглядеть детали. Уверенный, что не попадёт в кадр, он расслабился, и я неожиданно читаю на его лице печать гордого презрения, даже отторжения. Или скуки? Господи, кто же он такой? Что думал и что чувствовал? Я его совсем не знаю. А хотела ли знать?