После двух недель испытаний был освобожден на 3 месяца по сильной близорукости и стойкой нервности…

Е. Ф. Дюбюк, 7 ноября

Е. Ф. Дюбюк, 7 ноября

Газеты выходят с белыми пробелами. Выбрасываются речи депутатов. Много говорят о речах Милюкова, Шульгина, Керенского, Маклакова. Вещи были названы своими именами. Имя Штюрмера склонялось по всем падежам.

В. В. Морковников, 9 ноября

В. В. Морковников, 9 ноября

Никогда, кажется, не питал такого отвращения ко всем этим «сферам. А они продолжают веселиться и жить, как будто ничего не бывало. Шальные деньги пускаются по ветру как пыль. Глядя на них, заражаются все слои населения, и нажива во что бы то ни стало, как зараза, захватывает всех. Деморализация простого народа идет гигантскими шагами. Чувствуется, как наша несчастная Россия каким-то демоном влечется к ужасной катастрофе.

Николай II, 9 ноября

Николай II, 9 ноября

Сегодня Алексей встал. Погода плохая, тает и ветрено. Днем погулял полчаса в саду и затем принял Штюрмера. После чая – Трепова. Первый уходит, второй назначается на его место. Вечером читал; голова устала от всех этих разговоров.

Ф. А. Степун, 12 ноября

Ф. А. Степун, 12 ноября

Не успели мы еще по-настоящему поздороваться и перецеловаться, как <…> принялся по всеобщему требованию рассказывать о Москве, лазарете, Петербурге, «веяниях в сферах» и, наконец, о самом главном, о всех веских точках зрения на возможный конец войны.

О том, как я рассказывал, о том, как меня слушали, ты не имеешь настоящего представления. Так рассказывают и так слушают только на позиции.

Одна из «господствующих» точек зрения, а именно та, что война может затянуться и кончиться только к осени 18-го года,

вызвала со стороны Ивана Владимировича решительный отпор. Он крепкими бытовыми мазками сочно рисовал все углубляющуюся разруху страны и армии и решительно утверждал, что еще два года войны вконец изотрут Россию.

Из всех его слов, а больше по всему его настроению, я сразу понял, что фронт, за год моего отсутствия материально безусловно улучшенный, в своей духовной силе и спайке сильно пошатнулся. <…> А Иван Владимирович все говорил, говорил как всегда и мягко, и зло, с большим юмором и с жестокой правдивостью.

«Воевать два года абсурд, потому что мы уже давно перестали воевать. Штабы не воюют: они «приказывают» вниз и «доносят» вверх, втирают очки и стяжают чины. Я воюю, но меньше с немцами, чем с начальством, потому что начальник дивизии пехотный самодур, а командир бригады – махровая шляпа, потому что глупо требовать, чтобы наблюдательный пункт представлял в день по 10 схем в штаб, когда этими схемами ни один черт не интересуется, кроме дивизионных денщиков, которые их крутят на цигарки.