– Все ясно, – прошептал я своим спутникам. – Берем обоих с собой и ползем обратно. А уж там допросим…

Мы с Васей тащили волоком труп немца, а разведчики – живого полицая (или кто он там был на самом деле?). Номоханов был прикрывающим наш отход «арьергардом».

Ползти обратно с грузом было нелегко. Мы извозюкались еще больше и откровенно упрели. Зато я понял, каково было наши девчонкам-санитаркам таскать раненых на себе по полю боя.

Тем не менее мы достаточно точно доползли до нашей исходной точки, а именно – окопа.

– Ну и кто это такой? – спросил я, когда мы не-много отдышались, освещая позаимствованным у разведчиков фонариком лицо пленного. Это был мужик лет пятидесяти, небритый, рожа хитрая и довольно гладкая для голодных военных времен, лихорадочно моргавшие глаза слезились.

– Погодьте, – сказал вдруг Вася, присмотревшись к пленному минуту-другую. – Да я же его, суку такую, знаю…

– Ну и что это за хрен с бугра?

– Это Кураков. Он до войны в соседнем колхозе «Имени Сакко и Ванцетти» бухгалтером работал. В сельсовете. А с тех пор как немцы пришли – в полиции. Только когда наши вернулись, он вроде как на запад подался, у нас в отряде говорили, что то ли в Жлобин, то ли еще куда. Товарищ командир, его к стенке надо! Та еще сволочь, в прошлом году он два раза партизан и подпольщиков вешал…

– Ага, – сказал я. – Понятно.

И попросил разведчиков:

– А ну-ка, выньте кляп!

Вынули. Сволочь по фамилии Кураков выдохнула, потом вдохнула, а затем заявила хриплым, но уверенным шепотом:

– Герр офицер, я решительно никого не вешал, я тогда просто в оцеплении на площади стоял!

Вот все они, мать их, шоферы, санитары, кашевары или парикмахеры, кого ни спроси… Уже примерно зная, как надо с подобными типами беседовать, я приноровился и со всего размаха засветил ему, целясь в нос, металлическим торцом тяжелого приклада «ППШ». Отшатнуться или увернуться он не успел, поэтому под прикладом хрустнуло и хлюпнуло. Я перехватил «ППШ» поудобнее, перевел на одиночные и, почти не целясь, бахнул ему в левое колено. Выстрел получился тихий и почти неслышный. От неожиданности все в окопе дернулись. Сидевшие позади пленного разведчики невольно подались в стороны.

Это был своего рода «привет из будущего». Великий демократ Иосиф Виссарионович Сталин зачем-то предпочитал судить всю эту шваль и погань. А советские трибуналы и суды тоже оказались довольно нео-либеральными и почему-то в большинстве случаев давали подобным скотам (даже тем, кто жег Хатынь и стрелял евреев в Бабьем Яре) десяти-пятнадцатилетние сроки. А что было потом, знают все. Сталин умер, и все эти нелюди, которые, было дело, убивали и пытали людей просто за то, что они на них «не так посмотрели», условно-досрочно вернулись домой, в свое Закарпатье и разную там Литву. По амнистии. Правда, здесь никто еще не имел представления о том, что лет через пятьдесят после победы эта мразь станет считать себя героями и «противниками кровавого режима», нацепит медали и будет уверенно маршировать по главным улицам вновь образованных столиц большинства квазигосударств СНГовии. По-моему разумению, большинство из них прямо тогда, в 1940-е, следовало вешать на ближайшем суку или отстреливать, чтобы в следующем веке больше не было рецидивов этого безумия. Выжигать такие болячки надо было, а не мазью натирать. Тут предки, надо признать, недодумали…