Потом было несколько лагерей для военнопленных, а в ноябре 1942-го Драч сбежал из идущего в Германию эшелона где-то на Смоленщине. При побеге повредил ступню, два месяца отлеживался на каком-то хуторе, потом, хоть и не сразу, нашел партизан и до осени 1943-го был «народным мстителем». Потом, когда фронт наконец вернулся в те места, попал на проверку, затем был в штрафной, получил ранение и, таким образом, «искупил кровью». После этого Драча отправили рядовым в Челябинск, в учебный полк самоходной артиллерии. На мой вопрос, почему ему не вернули звание и награды, Драч ответил, что все документы по учету личного состава, судя по всему, сгинули при сдаче Севастополя или Новороссийска и либо их больше вообще в природе не существует, либо их читают фрицы где-нибудь в Цоссене. Именно поэтому он решил особо не возбухать по этому поводу и начать фронтовую жизнь «с чистого листа», а точнее – с «чистого погона». Он опасался, что в противном случае служители фронтовой Фемиды могли отправить его обратно в штрафную роту или в проверочный лагерь. По-моему, он сильно сгущал краски, но в данном случае ему было виднее.

В общем, в самоходчиках Драч был с весны 1944-го и уже стал младшим сержантом, заслужив медаль «За боевые заслуги». Может, он, конечно, и тосковал по флоту, но на людях эту самую тоску явно не демонстрировал.

Потом Драч спросил, как я, что я и где я. Что я мог ему ответить? Сказал, что все там же и с теми же, во все той же бронетанковой части. В прежней должности и практически без изменения в званиях, при трех правительственных наградах. И опять же без серьезных ранений. Кстати, в этом плане мне чертовски везло (или это все-таки мне «заказчики» ворожили?). Царапало меня на этой войне раза четыре, но именно что царапало, касательно и поверху, то в плечо, то в руку, то в бедро, то в спину. И всегда без последствий – в каком-нибудь ближайшем медсанбате обработают, перевяжут (если надо – еще и зашьют), вколют инъекцию от столбняка – и гуляй, Вася. Да, можно сказать, что везло.

Драч на эти мои рассказы реагировал вяло, но я его обнадежил, сказав, что воевать осталось недолго, месяца четыре, поскольку «наверху» есть предположения, что где-нибудь в мае месяце чертову Дриттен Райху придет полный и окончательный кирдык. Вот от этого он заметно воодушевился. Что же, я уже знал, как можно поднять настроение на фронте. Информация о скорой победе в данном случае была уместна. Тем более, что сейчас я нисколько не врал.

Пока мы с ним общались, на холодную броню «ИСУ-122» постепенно вылезли и остальные орлы капитана Востропятова. Ребята они, надо отдать им должное, были деликатные (на фронте случай встретить кореша по 1941 году был более чем редким, и это считалось за святое), но все-таки падкие до дармовых папиросок. Как-то незаметно «Беломор» из моих запасов закурил весь экипаж самоходки, постепенно включившийся в нашу с Драчом беседу.