Мне вдруг пришло в голову, что за последние восемь месяцев я ночевал у себя дома только один раз. Как-то там Маша? О том, что она вернулась в Москву, что у нее все в порядке и у Настьки тоже, я узнал по телефону – три недели назад сумел вырваться в Кирово-Чепецк и позвонить. Как-то сейчас?

Кофеварка, заверещав и забулькав, одарила меня чашкой жиденького кофе. Я никогда не держал у себя дома никчемных агрегатов, всю жизнь варил себе кофе сам и гораздо крепче, но как раз настоящего крепкого кофе, густейшего допинга без сахара и, разумеется, сливок мне сегодня не полагалось. Если уж быть честным, мне не полагалось вообще ничего возбуждающего, разве что чай. А вот подкрепиться – наоборот, настоятельно рекомендовалось.

В качестве компромисса я отрезал себе кусочек сыра и сжевал его без хлеба, запивая пародией на кофе. Вкуса я не почувствовал, словно жевал пенопласт, но больше всего меня удивляло то, что я спокоен. Совершенно спокоен. Пульс нисколько не учащен. Думаю, вернись все назад, пойди события так, как когда-то планировалось, последнюю медкомиссию перед стартом к собранному на орбите «Зевсу» я прошел бы с блеском, – но какой смысл об этом думать? Какие бы приступы ностальгии меня ни одолевали, лично для меня в этом не было никакой особой потери. Не слетал в космос, только-то. Не мы явились к Монстру, а он явился к нам, вот и вся разница.

С моей точки зрения – не очень существенная.

Я вымыл чашку, сходил в душевую и тщательно выбрился перед зеркалом, затем вернулся в спальню и не менее тщательно заправил постель. Все равно еще оставалось время. Пол был чист, мести было нечего, да и веника нигде не наблюдалось. Веселенькие занавесочки на окне висели симметрично. Мне вдруг дико захотелось учинить разгром в своем жилище, перевернуть кверху ножками стол, сорвать с идеально заправленной постели тонкое одеяло, которое я только что старательно отхлопал табуреткой, скомкать его и швырнуть в унитаз, распороть подушку, может быть, высадить окно… Мне хотелось кричать вещам вокруг меня: «Слушайте, вы! Если сегодня я не вернусь к вам, так вы хотя бы помните меня! Вы, комфортная человеческая скорлупа! После меня вы будете служить другим, кто-то станет обращаться с вами бережно, а кто-то не очень, – так запомните хотя бы одного хозяина из многих, поняли меня, сукины дети?!» И мне казалось бы, что они понимают…

Конечно, ничего такого я не сделал, а просто сел на табурет возле окна и стал ждать. Из окна был виден только один жилой бокс нашего городка, прежде занимаемый Шкрябуном, а ныне – какими-то двумя типами из технического персонала. Один из них курил снаружи у двери, второго не было видно. Тот, что курил, подставлял лицо солнцу и жмурился. Это он зря. Когда после полудня жара станет труднопереносимой, он столь же истово будет искать тень – и скорее всего напрасно, потому что возле объекта тени практически нет, а в нашем бункере ему делать нечего. Хотя его это, может быть, устраивает. Вдруг он южанин, теплолюбивый от природы? Тогда и свирепые полуденные слепни ему нипочем – запакуется по самые глаза в плотный костюм и будет преть, блаженствуя.