– Настоящая каша, – пробормотал Юльке, озираясь.

– Мейстер отправил меня вам на помощь. Сказал, у вас имеются затруднения, – прогудел Штерн. Обстановка была для него естественна и привычна. – Затруднения устранены.

– И ты пришел вовремя, – согласился гранатометчик. – Господи, в последний раз я видел такое, когда в воронку с англичанами шлепнулся шестифунтовый осколочный снаряд…

– Мясо, – безразлично сказал штальзарг. Точно отзываясь на знакомое слово, встрепенулись кривые когти. Но это было рефлекторное движение, и они снова замерли. – Куриное мясо, коровье мясо, человечье мясо. Мясо всегда одинаковое.

– Никакой разницы? – спросил Дирк, покосившись на его монолитную тушу. К чувству юмора Штерна надо было привыкнуть. Тем более что далеко не всегда было ясно, когда он шутит.

– Некоторое мясо более глупое.

Ольгер Штерн из отделения Кейзерлинга был по всем представлениям выдающимся штальзаргом. Закованный в стальной гроб еще во времена битвы при Капоретто[41] и выдержавший в нем два с половиной года, он мог считаться ветераном по меркам не только «Веселых Висельников», но и всего Чумного Легиона. Пулеметы, огнеметы, танки и артиллерия давно сократили среднюю продолжительность существования мертвеца на поле боя до полугода. Смертность среди штальзаргов, несмотря на их куда более значительную защищенность, была не ниже. Но убивали их чаще всего не снаряды или мины, а нечто, что Зигмунд Фрейд в своем труде «Tott und Tabu»[42] обозначил как «паралич духа». На деле это обозначало сумасшествие. Оно постепенно, изо дня в день, отвоевывало все больше территории у рассудка в своей собственной позиционной войне, скрытой под покровами мозга. Лишенный человеческого тела в привычном понимании, рассудок был неспособен долгое время существовать в стальной скорлупе. Рано или поздно он погибал, оставляя пустую оболочку. Это была судьба всякого штальзарга, повлиять на которую не мог бы и самый искусный тоттмейстер.

Штальзаргов нельзя было назвать толковыми собеседниками. Их постоянная отстраненность, из-за которой они выглядели угрюмыми статуями, усугублявшаяся провалами в памяти, перманентная апатия и сенсорное голодание с первого дня существования в стальном гробу приводили к тому, что непобедимые воины утрачивали всякую склонность к общению. Даже отдача им приказа требовала от командира определенного умения – чаще всего штальзарги не помнили ни своих фамилий, ни воинских званий, отзываясь лишь на имя, а из приказов воспринимали лишь самые простые. Для которых и были созданы стараниями тоттмейстеров. Через пять или шесть месяцев существования в своей новой форме штальзарг обычно уже ничем не напоминал того человека, которым являлся, пока обладал собственным телом. Почти всегда это был безмолвный истукан, не ценящий общество даже себе подобных. В промежутках между выполнением своей работы штальзарги обращались в камень, замирая без движения подобно жутковатым статуям, и в такие моменты никто не мог сказать, текут ли хоть какие-то мысли под черной полированной сталью.