– Тело свое отжило, – сказал он, словно самому себе, – но мозг еще способен работать.

– Да, – подтвердил Юльке. – Мы обязаны после боя отнести его мейстеру Бергеру.

– От бедного Курта осталось так мало, что не сгодится и на штальзарга.

– Но, может, мейстер захочет видеть его своим новым кемпфером… – пробормотал Юльке.

– Мейстер может засунуть голову Курта в банку, – подал голос Штерн. – Старому «Морригану» давно нужна была компания. В одиночестве он скучает.

– Он не может скучать, стальной ты болван, – огрызнулся Юльке. – Он даже не знает, кто он такой. Это всего лишь мозг в рассоле, голосовые связки и электрический насос.

– О, если бы. Иногда я слышу его. Когда мейстера нет рядом, «Морриган» говорит. Не со мной, а со своими воспоминаниями. У него много воспоминаний, и, когда он остается без дела, они возвращаются к нему снова и снова. Он что-то шепчет им, едва слышно, неразборчиво. Думаю, он очень одинок сейчас.

– Не думаю, что он одинок. – Дирк покачал головой. – У него, должно быть, полно работы сейчас.

– Это не та работа, что ему подходит. Он – мозг ребенка, выращенный в стеклянной пробирке. Он – мертвый мозг, который никогда не знал тела. Из такого может получиться только философ, а не счетная машинка.

Сложно было сказать, когда штальзарг шутил, а когда говорил всерьез. Возможно, он никогда и не был серьезен. Он был просто безумным осколком войны, одним из многих, завязших в теле самой истории.

– Дайте мне револьвер, Юльке.

Гранатометчик с готовностью протянул Дирку громоздкий двенадцатизарядный «Лефоше», поднятый с чьего-то тела. Дирк взял его, осторожно, как взведенную мину. Глаз Курта смотрел на него снизу, ничего не выражающий и равнодушный, как препарат анатомической кафедры, плавающий в растворе формальдегида. Дирк понимал, что несмотря на плачевное состояние «висельника», на те жалкие останки, в которые обратилось его некогда могучее тело, Курт еще может послужить Чумному Легиону. Он был опытным и умелым бойцом, и его мозг, хоть и был поврежден, еще функционировал. Все, что может быть починено, должно вернуться в строй. Ему вспомнились отпечатанные на плохой серой бумаге листовки, которые он видел дома. Они болтались на стенах домов как нелепые театральные афиши, и среди трепыхающихся кайзерских «гусей»[43] пестрели лозунги – «Помни, победа куется не только на фронте! Не допускай расходования ресурсов. Все, что сломано, может быть отремонтировано». Все верно. Мертвецы Чумного Легиона были его собственностью. С которой он расставался крайне неохотно.

Дирк нажал на спусковой крючок трижды. «Лефоше» отозвался негромким сухим треском выстрелов, окутавшись грязно-серым облаком быстро тающего порохового дыма. Пули разметали остатки мозга, безнадежно разрушив его, теперь он походил на клочья бледно-синей набухшей губки. Глаз больше не двигался. Он все еще смотрел в лицо Дирку, но в глубине его что-то незримо изменилось. Теперь он видел что-то другое.