Ольгер Штерн был исключением. Спустя два с половиной года после заточения в крепость, которая в то же время являлась его темницей и склепом, он сумел сохранить ясный ум, хоть и немного странного, уже не вполне человеческого свойства. Штерн никогда не был болтлив, но с некоторыми «висельниками» поддерживал отношения, напоминающие почти приятельские. И унтер-офицер Дирк Корф входил в этот круг, хоть и сам не представлял почему.

– Глупое мясо? – переспросил он. – Это интересно. А мы тогда какое мясо, Штерн?

Штальзарг немного помедлил с ответом.

– Мы – мертвое, но очень самоуверенное мясо, господин унтер.

Штерн улыбался, глядя на него, и Дирк поежился, вновь испытав это ощущение. Он никак не мог знать, что штальзарг улыбается, поскольку не видел его лица или даже глаз, да и сомневался, что от этого лица многое уцелело. Но ощущение было навязчивым. И почему-то неприятным.

Дирк вырвал французский топор, все еще торчавший в его шее и, подавив отвращение, подкатившее к горлу, стал этим топором разгребать один из сочащихся кровью холмов.

– Вы что-то ищете, господин унтер? – спросил Юльке.

– Жареного Курта. Хочу убедиться, что он… мертв, прежде чем мы уйдем.

– Он был мертв, сколько я его помню, – заметил штальзарг. – Разрешите мне.

Неуклюже подвинувшись ближе, он запустил свои изогнутые когти, каждый из которых был размером с кавалерийскую саблю, в груду мертвых тел. И даже Юльке, вздрогнув, отвернулся, когда штальзарг принялся ворошить в ней. Наконец металл звякнул по металлу. С ловкостью, которую сложно было заподозрить у обладателя столь большого и неповоротливого тела, Штерн вытащил тело «висельника» в измятых и покрытых коркой свежей крови доспехах, которые когда-то были серыми.

Дирк выругался себе под нос, забыв, что на нем нет шлема, но ни Юльке, ни Мертвый Майор не повернулись в его сторону. Оба наблюдали за тем, что осталось от их товарища. Если прежде у них могла оставаться надежда на то, что Жареный Курт серьезно не пострадал, оказавшись в гуще французских гренадер, то теперь она должна была растаять без следа, как облако шрапнели посреди ясного неба. Доспехи «висельника» были искорежены, точно долгое время служили вместо наковальни неумелому, но излишне сильному кузнецу. В них зияли многочисленные дыры, которые, судя по их размеру и форме, были оставлены топорами и чеканами. Жареный Курт лишился одной руки и одной ноги – сочленения доспехов были разорваны, виднелись лишь торчавшие наружу обрывки сухожилий, похожие на подгнившие и посеревшие пеньковые веревки. Стальная броня, способная остановить даже пулю, оказалась бессильна против разъяренной толпы и лишь продлила мучения «висельника». Шлем был искорежен еще больше, чем собственный шлем Дирка. Какое-то время он держался, но несколько ударов боевого молота сокрушили его, как куриное яйцо.