– Многое болтают… – уклончиво ответил лейтенант Крамер. – Низшие чины любят потрепать языком, и полк полнится самыми разными, подчас и дикими слухами. Например, всякий солдат уверен, что французы начинают свой день с поедания жареной лягушки. И за каждого убитого немца им платят по золотой монете. Или, например, блох они не травят, а держат наподобие домашних питомцев. Фронт, сами понимаете… Выпускники университетов здесь редко встречаются.

– Про французов вечно болтают. И про иванов. И про томми. Но с ними мы, по крайней мере, воюем…

– Мы воюем со всем, что нас пугает, и пугаемся всего, с чем воюем. Мертвецы – это оживший страх многих тысяч людей. Должно быть, пройдет еще немало времени, прежде чем с вашим братом свыкнутся здесь, на передовой.

– Слова не штурмового лейтенанта, а философа. – Дирк усмехнулся. – Да, возможно, когда-нибудь, если эта война продлится достаточно долго, Чумной Легион заслужит себе определенную славу. Нет, брататься с нами никто не станет, да и гнилым мясом называть будут по-прежнему. Но начнут уважать. Только здесь. В тылу нас не примут никогда. Можете не спорить, лейтенант. Впрочем, вы, кажется, и не собираетесь. Для обычного человека, не державшего в руках винтовки, мы останемся бездумными кровожадными чудовищами, насмешкой над жизнью, тоттмейстерским проклятьем человеческого рода. Даже если штурмом возьмем Париж и повесим Клемансо на собственных кальсонах под Триумфальной аркой.

Лейтенант, еще минуту назад собиравшийся возразить, махнул рукой и произнес лишь одно слово:

– Рихтгофен.

Это имя крутилось на языке и у самого Дирка, поэтому ответил он сразу же:

– Совершенно верно. Красный Барон явил собой достаточный пример того, как к нам относятся, и даже послужил своеобразной иллюстрацией тому. Герой Великой войны, лучший воздушный ас Германии, награжденный всеми мыслимыми орденами и медалями, сокол кайзера, как его называли в газетах… Восемь десятков сбитых вражеских аэропланов на счету. У него, без сомнения, было бы блестящее будущее, если бы в восемнадцатом году над Соммой канадская пуля не пробила его грудь. Когда его «Фоккер» сел, барон был уже мертв.

– Говорят, его тело втайне переправили в засыпанном льдом вагоне сразу в Берлин. Личный секретный приказ кайзера Вильгельма.

– Нет, ничего подобного. Это было бы слишком циничной наградой по отношению к герою всей Германии. Его собирались похоронить с почестями, как павшего в бою воина, но, к несчастью своему, перебирая вещи покойного, наткнулись на стандартный бланк, собственноручно им подписанный. Прошение о зачислении его посмертно в Чумной Легион.