Крамер взглянул в лицо Дирка, видимо, ожидая реакции. И, кажется, был немного разочарован ее отсутствием.

– Это обычная практика в тех местах, где прошли жаркие бои. Своего рода… мера предосторожности.

– О какой предосторожности вы говорите? Фон Мердер чуть не съел собственную бороду, когда это услыхал. Да и у меня, признаться, на душе муторно стало. Я понимаю, это война, враги… Иной раз, когда снаряд рядом лопнет, от человека столько остается, что и каски не наполнить… Но это уже что-то невероятное. Язычество какое-то, глумление…

– Надеюсь, у фон Мердера хватит ума выполнить это указание.

– Старик посмотрел на тоттмейстера, как папа римский на гугенота. Но сказал, что отдаст соответствующий приказ. После этого, как вы понимаете, тоттмейстер Бергер явно не станет любимым гостем в штабе полка. Такие вещи никому не позволено делать, будь ты хоть магильер, хоть начальник Генерального штаба.

– В умении наживать врагов тоттмейстер даст фору кому угодно.

– Бесспорно. У тоттмейстера Бергера и раньше не было приятелей в штабе, несмотря на всю помощь, что оказали «Веселые Висельники» при штурме. Но после этого надругательства над телами…

– Это не прихоть мейстера, – неохотно произнес Дирк.

– Расскажете подробнее?

– Французские тоттмейстеры. Пока у нас нет оснований считать, что они здесь есть, но лучше не снабжать их лишним кормом.

– У французов есть свои тоттмейстеры? Но мы никогда… я имею в виду, что мы ни разу не встречали их.

– Их мало, но они есть. Лягушатники никогда не любили марширующих мертвецов, оттого у них нет своего подобия Чумного Легиона. Хотя мертвецов использовали, конечно. Говорят, Наполеон Бонапарт лично приказал тайным придворным тоттмейстерам поднять Друо[69], своего любимчика, сраженного шальной пулей еще в битве при Вагране. Впрочем, поговаривают, что его самого отравили доверенные люди на Эльбе, и все свои «Сто дней»[70] он являл собой не более чем безвольную куклу, подчиняющуюся приказам кого-то из окружения… Нет, это лишь слухи, конечно. Формально французы утвердили тоттмейстеров наравне с прочими магильерами лишь в семнадцатом году, и то не обошлось без шумихи и горячих возражений. Даже самые высокопоставленные армейские офицеры не желали терпеть в своих рядах «смертоедов».

– Французы всегда были неженками, – фыркнул Крамер. – Мертвецы с винтовками, видно, казались им слишком грубой прозой.

– Мертвецов используют не от хорошей жизни. Кажется, получился каламбур, и преглупый… Мертвые идут в бой, когда заканчиваются живые. А обессиленные армии требуют помощи, и в таких количествах, которые удовлетворить не сможет ни один мобилизационный план. Десять лет назад Чумной Легион был немногим больше, чем вся наша рота. Теперь же в нем тысячи мертвецов. Французы тоже поняли урок. Восемнадцатый год сильно их обескровил. Раньше они могли позволить себе содержать лишь живых солдат, но последние события на фронте были для них не очень-то удачны.