– У меня приказ.

– Два метра земли над головой, вот тебе приказ! Сказано же, чеши землю подошвами в другую сторону отсюда. И не особо ерепенься, падаль ходячая. Тут фронт, а не погост деревенский. Бывает, что и стреляют. У нас все права есть держать погань вроде тебя подальше от честных людей. Если досчитаю до пяти и не увижу твой затылок, проверчу тебе такую дырень посреди морды, что не обрадуешься, будь ты хоть трижды заговоренный. Смекаешь?

Дирк вздохнул. Получи он такую отповедь парой лет раньше, кровь наверняка бы бросилась в голову. Какой-то рядовой позволяет себе так разговаривать с выполняющим приказ унтер-офицером? Под трибунал его! И проучить шомполами для вящей науки!

Ярость – удел живых, но даже мертвецы могут испытывать злость. Злость мертвеца, холодную и страшную. Дирк замер, ощущая ее гул в мертвом теле. Она звала действовать. Злость, управляемая не клокочущим гневом, а рассудком, – неприятная вещь. Ничего человеческого, ничего личного, только трезвый холодный расчет с четко обозначенной целью.

Повернуться к ним спиной, сделать вид, что уходишь. Рывок. Потом два больших прыжка. Вот они уже загораживают друг другу сектор огня, а винтовки беспомощно торчат в амбразурах. Тому, кто справа, – ствол под подбородок. Тело оттолкнуть вбок, упереться ногой в баррикаду…

«А ведь я злюсь не потому, что он обращается ко мне, как живой человек к презренному мертвецу, – вдруг проснулась еще одна мысль и скользнула вверх спасительным воздушным пузырем, все больше разрастаясь. – В конце концов, он действительно живой, а я – презренный мертвец. Меня разозлило то, что это явно рядовой. И он обращается ко мне как к равному, несмотря на знаки отличия унтер-офицера. Вот оно что. Старая офицерская закваска сыграла. Социальное, чтоб его, положение. Глубоко же засело»…

Злость вдруг прошла, раскаленные струны остыли, недовольно потрескивая. Теперь Дирк ощущал лишь распирающий изнутри смех, щекотный, как водяная пыль из парикмахерского пульверизатора.

Но теперь он знал, что делать.

– Эй, приятель, – окликнул он вполне миролюбивым тоном невидимого собеседника.

– Я тебе не приятель, тухлятина! – донеслось в ответ.

– Все равно. Да только лучше бы тебе меня послушать. И сбегать как пуля за лейтенантом, индеец в портянках[80], пока… пока тебе же беды какой не вышло.

Имитировать солдатский говорок было несложно, этой нехитрой науке способен обучиться даже самый недалекий вестфальский крестьянин за три месяца окопной жизни. Дирк отдал обучению значительно больше.

– Ты чего бормочешь там? – отозвался караульный недовольно. Но беспокойство явственно выпирало из его голоса. – Гляди, сейчас лейтенанта-славослова[81] приведу, он тебе гимн по-латыни так отшпарит, что косточек не соберешь.