Хетти не различил едкой иронии в замечании Грачева. Он попросил Нейса разлить горячую настой трав и, попивая из тяжелой чаши маленькими глотками, продолжил: — Впервые я встретил ее изображение будучи мальчишкой лет десяти, непоседливым и любящим вникать во всякие пустяки до которых взрослым не было дела. Так раз, разглядывая роспись древних стен, мое внимание привлекла диадема, нарисованная тонко, неправдоподобно светлой краской будто вобравшей синее звездное пламя. Она так резко контрастировала с тусклыми тонами, заполнявшими остальное пространство картины, что казалось только одна она реальна — окружающий же мир — сон.

Было в этом образе нечто притягательное, влекущее, но еще более пугающее, схваченное моей детской фантазией и недоступное остальным. Что? Я уже не могу объяснить словами через двадцать лет. Меня потом перестали пускать в хоры того зала, но я отыскивал изображения Голубой Саламандры в других местах.

Новые, несравнимые с первой чарующей силой, но по-прежнему воспаляющие мой интерес. На многоцветных фесках или золоченных рельефах диадема изображалась всегда как-то отвлеченно, вне всякой связи с сюжетом, словно художник случайно забыл ее, Меня это удивляло и злило. Я расспрашивал опытных в знании — в ответ кто пожимал плечами, а кто указывал на Двери Хорв, вошедший в которые давал обет пожизненного самоотверженного служения, избравшей его Сферы.

Но я не хотел променять свободу на призрачное могущество Сфер. Я любил тайны, но больше любил лес, горы, да себя в них.

Я стал достаточно взрослым, чтобы ради одного желания дать заточить свою неприкаянную душу.

— Прошедший через Двери Хорв получает большую свободу, чем не стучавшийся в них. Как раз после этого его душа и воля становятся действительно свободны, — перебил его Кор.

— Ты сам еще не переступил эту черту. Хотя тебе уже шестнадцать — ты живешь подсказками Апи.

— Я должен сперва принять обряд Тога. Потом успею сделать правильный выбор. И дед здесь не при чем, — лицо юноши вспыхнуло от возмущения.

— Ты думаешь разум отягощенный сакральными знаниями легкий груз для души. Даже человеку железной воли, принявшего необходимость, стены условностей и Закона становятся тесны, Мне ближе философия Лонкэ — песнь движения от покоя, познания сущего из себя. Я не хотел видеть мир чужими глазами, хотя двух моих мне было мало.

Но оставим вечный спор аоттов. Я рассказываю о другом, — убрав пустую чашу Хетти занял обычную позу, сложив на груди руки, чуть подняв голову. Черные дуги бровей подчеркивали прямой строгий взгляд.