Другие говорили: ей владел старший из хранителей и есть она символ власти в высоком знании. Рассказы были любопытны, но если и допустить, что они отголосок некогда реальных событий, то и это никак не приближало к решению конкретных задач, стоявших перед хронавтом.

Всякий раз, когда Эвис пыталась связать происхождение украшения с соарянами, аттинцы возмущенно отрицали ее предположение. «Голубая Саламандра была много раньше», — Отвечали они, — «а белые люди, прилетавшие на сверкающем шаре известны едва более века. Законы запрещают приходить на нашу землю иначе, как через Лабиринт и Дом Тога. За что хранители справедливо заставили их исчезнуть.

И впредь какая бы их цель не была, появляться только истинным путем. Больше о них мы ничего не знаем, хотя их шар раз или два видели над горами. Но причем здесь Голубая Саламандра?! Как бы тебе не хотелось, она относится к белым людям не больше, чем труды Ликора или статуи Ликса».

Как Мэй вернулся из Арви, путешественники не забыли посетить и его. Художник, уведомленный Нейсом, с чистой радостью принял гостей. Водил по освещенной утренним солнцем галерее, вдававшейся в сад, и не без гордости показывал наиболее милые ему работы, а так же рисунки Нейса.

Когда же Эвис, пресыщенная колоритными пейзажами, задала главный вопрос, он смутился, потом вдруг басовито расхохотался и взяв ее за руку отвел к задрапированной нише.

Там на постаменте из грубого осколка скалы стояла та самая дощечка с описанным Хетти изображением. Сомнений не было: изящный венок, окружавший знаменитое сооружение Ланатона, ничем не отличался от диадемы находившейся у Эвис. Только мелкие детали не обозначила кисть художника, да чуть измененные пропорции и волшебная игра света делали ее тайну мучительной, те ускользающей.

На постаменте кубического куска порфира виделся фрагмент какого-то узора: вырезанных в камне ромбических знаков, округлых выпуклостей, что по убеждению Мэя некогда соединялось в общем рельефе на стене ущелья. «Не менее восемнадцати столетий» констатировала хронавт, обследовав следы эрозии и отложений в трещинах.

— Восемнадцать столетий, — с усмешкой повторил Грачев, когда они попрощавшись с художником до вечера, вышли к дороге затененной густыми кронами каштанов, — В те темные времена соаряне вряд ли знали что такое велосипед. Тогда им было не до звездных кораблей. Ты разочаровываешь меня своим тупым упрямством! Снова и снова связываешь тот гипербонзид непременно с ними! Какого же черта?! Факты орут во все горло: Лабиринт! Это неземной червяк жрущий порчеными тухлыми идеями человечину! Кодекс дурацких законов! А Пирамида?! Даже на облезлой картинке она — строение совершенно ненормальное! Не логичнее ли допустить неких прасоарян двадцать, может сорок веков назад?! А?! С таким заурядным обменом сувенирами?!