— Иди! Ты свободен! Верный, твой выбор или нет — не знаю. Только запомни: в твой последний, недалекий день враг — человек. Не горы или дикие просторы Аттины — их ты устало одолеешь. Не зверь, не какой-нибудь неразумный, гад — им издали понятна отметина лежащая на тебе. Человек! И я бы не воскликнул: Ориест! Потому, как это слишком несправедливо. Я не Хепр, но скажу… Однажды тебя тихо ткнут кинжалом; от удивления не чувствуя боли, ты истечешь кровью, а проходящие будут пинать бессмысленное холодное тело. Или тебя сожгут деревом на огне, Ты даже не захочешь проклинать их за это. Любившие забудут тебя, другие исказят твое имя легендами. Поверь, будет так! Да, что я могу поведать тебе — мудрецу?! Это, все равно!..

— Пусть так. Простись за меня с ней! — Данэ повернулся к обрыву. Ветер трепал его волосы. Ветер неизвестного мира. На востоке, за вершинами чужих гор светлело небо.

— Нет, ты постой, обреченный! Есть еще время! Вспомни глаза того зверя! Он безобразен, но небесен, как ты, — жрец повернул его к себе, твердая воля была в его голосе. — Еще много раз навстречу людям сойдут жертвы подобные тебе. И только долгое время изменит число непринятых. Неприятие это не грех. Это — жажда! Жажда — исток, он может напоить землю. Был ты притязателен, даже мелочен, когда смотрел в ту воду стремясь видеть себя. Отныне ты ни кто. Ты — Что! Осознаешь? — Аманхор взял его руку, стиснул запястье и содрогнулся от пульсации жил. — О, нет! Ты, еще человек!

— Аманхор, а ты последний говорящий мне об этом?! И после не будет никого?! Мои руки. не умеют делать идолов. Верно, и я сам не уподоблюсь им. Скажи лучше, ты часто выходишь сюда?

Жрец промолчал, в глазах его отразился тоскливый блеск. Данэ улыбнулся, мечтательно, глядя на вершины гор, розовые снега и лиловые тени.

— Какой удивительный рассвет! — сказал он. — Свежий, как поцелуй любимой. Таинственный, влекущий рассвет! — Там день начинается по-другому. Аманхор, внизу огромный мир других людей, он принимает меня.

— Я не хочу, чтобы ты уходил. Жертвы людям наверно бессмысленны; они забывают о них. Или принесенный беспенный дар жуют, как плод, где лишь сладость или горечь, — без разницы.

— Она говорила по-другому. Попрощайся с ней за меня.

— Ни к чему. Она еще увидит твой труп.

— Прощай!

— Тогда возьми. — Жрец сунул ему кожаный мешок. — Здесь золото. Без него внизу не выжить — ты ведь еще человек.

Глава седьмая УГЛЫ И ГРАНИ РЕАЛЬНОСТИ

Глава седьмая

УГЛЫ И ГРАНИ РЕАЛЬНОСТИ

К проходу в долину путники добрались к концу дня, так и не изведав достоинств короткого пути, обещанного Мэем и обратившегося в утомительное блуждание по дну извилистого ущелья, то штурмы доступных высот, чтобы не заблудиться совсем. Все же они вышли к дороге, по которой следовало идти из Арви. Хранитель Седьмой Сферы будто перестал сердиться на бредовую затею Мэя, чуть не принудившую к ночлегу в горах. Арвиец Стикэ, — известный переписчик старых текстов и со вчерашнего вечера неутомимый собеседник Эвис, — вновь обрел желание говорить, хотя еще его. мучила отдышка, да едва слушались истертые ноги, не привыкшие к тяготам подобных переходов.