— Сожалею, гостья, твои мысли — только красивые иллюзии. Иллюзии от воспетого тобою проникновения зыбким чувством в истину. Чувствам, пусть в высшем их развитии, чужда точность и всегда они будут уводить в бестелые облака пустых ожиданий, в мир грез, где печаль и радость, то нет истины. В своих стремлениях, как правило, неясных, человек может сгорать, но это не вечное горение звезды. И странно сравнивать бесконечную жизнь космоса с жизнью людей. Нам остается принимать блеск истины, явившейся, как данность, пытаться разобраться в ней разумом. Еще мы можем ждать случая, который откроет нам глаза или закроет их навсегда. Следует опасаться этого случая. Не надо самоуверенно думать, будто те, кто приходят во снах никогда не лукавят с нами или, что мы их слышим всегда верно. Ты понимаешь меня? Кеорта уже раз подвела безупречная вера в себя. Слышащие Пирамиду, к сожалению, могут полагаться только на чувства.

Эвис хотела возразить, однако решила вернуться к этой беседе в Ланатоне, в присутствие Хепра.

— Я покажу статую сейчас. Идемте, — позвал Данэ.

Грачев спустился последним в сад и остановился рядом с Мэем, чуть в стороне от других.

К этой скульптуре, укрытой белым полотном посреди небольшой лужайки, у него сложилось особое отношение, какое — он еще не определил сам. После восторженного описания хронавтом, видевшей ее, — подумать только! — извлеченную когда-то из морских отложений, как-то реставрированную… После того, как Эвис рассказывала о ней же, вымученной Данэ, почти законченной… И еще после, пережитой Грачевым, буре в душе, отголоски которой он давил усилием воли, стараясь казаться прежним, невозмутимым и даже весьма умиротворенным… Вена пульсирующая на его виске выдавала дикую смесь раздражения и нетерпения.

Данэ нерешительно, но все ускоряя шаг двинулся по ровно скошенном траве. Нервно сжав в кулаке край покрова мастер повернулся к друзьям. Его усталые глаза вдруг вспыхнули, устремились к застывшим лицам. Он потянул ткань, быстро перебирая руками — та вспорхнула и опала, как вздох изумленной толпы.

Взорам собравшихся предстала дева. Жемчужным светом было ее тело, чистым, словно родник, словно в первых лучах роса. Легко поднимаясь движением стоп, она неведомым образом парила над выпуклой плитой пьедестала. В тот момент руки плавным изгибом обнимали пространство и был в них некий дар, незримый, но назначенный каждому. Слова, а может небесная мелодия текли из ее уст.

Мелодия звучала в освященных чертах липа, в божественных линиях тела.

Грачев мысленно потянулся к ней, будто коснулся пальцев ее руки и замер. Подняв выше взгляд он не решался, чувствуя сильную тревогу, как перед смертельным испытанием. Но вот он шагнул вперед, опираясь на плечо Мэя, встретил глаза синие, как небо гор, зеленые изумрудами, ясные серебром. Многое, многое было в них, и Андрей выдержал сошедшее откровение уже радуясь. Теперь он зрел ее всю. Всю чудесную, рожденную творцом. Образ совершенства правил сознанием, плыл ровной хрустальной струёй, омывая сердце. Будто новая картина мира открылась перед ним: сияющая и бездонная. Она манила, пугала и восхищала.