«Мангуст» тут же оказался в руке.

Пучеглазое чудище таращилось на Воронкова тупо и недобро.

Лягушка Баскервилей.

А что? Если такая квакнет, то, вполне вероятно, запросто получится тот самый звук, который разносился по болоту, внушая ужас.

Тварь была до метра длиной… или не длиной, а, вернее сказать, в диаметре. Ее глаза похожи на блюдца, и это были весьма крупные блюдца.

И оно лупало этими глазками. Раз, другой, третий.

Это оказалось заразительным, и Сашка тоже заморгал.

И вдруг чудище начало раздувать мешки позади головы. Они раздувались и раздувались, наливаясь краснотой.

Сейчас ка-а-к квакнет!

Один знакомец Воронкова посадил на даче цукини — кабачок такой, который надо зеленым есть в соленом или жареном виде. Так эти цукини у него переросли, начали угрожающе надуваться, круглеть и желтеть.

И вот этот парень со смехом рассказывал: «Есть на свете три самые страшные вещи. Это Хиросима, Нагасаки и цукини! Эти цукини сначала зеленые, потом раздуваются, желтеют, а когда покраснеют, рвутся как бомбы!» Это он так шутил. Но когда Воронков об этом вспомнил, глядя, как пузыри за щеками монстра становятся больше головы, ему было не до шуток.

Он четко осознал, что ТАКОГО квака «в упор» можно и не пережить. Воззвав о прощении ко всем «зеленым» всех миров и измерений, Сашка в порядке упреждающей самообороны выстрелил в пупырчатое чудище из «Мангуста».

Поначалу ему показалось, что его отбросило назад взрывной волной от лопнувшей супержабы. Потом почему-то подумалось, что его накрыли минометным огнем с проехавшего бронепоезда, ориентируясь на звук его выстрела. Потом ему стало не до этого.

Он нашел себя лежащим на спине, на чем-то вопиюще неудобном, похожем на батут, но растянутый до пола, на котором накиданы всякие угловатые предметы, впивающиеся сквозь ткань в тело.

Он был внутри воронки, застеленной чем-то светлым. Не белым, а именно светлым, неопределенного сероватого оттенка.

Края воронки он увидел, только присмотревшись — они сливались с фоном — были неровными, мягко и жестко одновременно, если такое вообще возможно.

И небо над ней — пасмурным, таким же светло-серым монотонным без разводов облачности. Будто крашеный купол.

Край воронки — неровный — ткань обтягивала что-то под ней, упруго, сглаживая очертания. Если только это была ткань.

«Мангуст» в руке. Другая рука по-прежнему удерживает пса, который не шевелится.