Осознавать? Может быть. Аз есмь. Я… Я есть. Я человек. Я Сашка Вороненок. У него уже есть нечто. Это — нечто — осознание себя собою и собственной обнаженности.

— Хорошо.

У него теперь есть еще и «вокруг». Его «вокруг» довольно скудно и в то же время непротиворечиво. Есть опора под ногами и пелена, неоднородная, вязкая и тугая.

Шаг. Шаг. Шаг.

Свет. Шаг — уже не какой-то абстрактный шаг, а шаг — вперед… Белый шум… Мыслей было маловато. По сути, их вовсе не было.

Он достал кортик, покачиваясь и стараясь не уронить Джоя, наклонился и полоснул лезвием по ненавистной белесой поверхности. Клинок не просто соскользнул, но дал в руку такую отдачу, будто Сашка ломом долбанул со всей дури по наковальне.

— И чего ты хотел? — спросил он сам себя, медленно свивая мысли в острие воли.

Мир, поставленный в «игнор». Это такой мир, что с ним никто не хочет иметь дела. Вот что! И я не хочу! Хватит!

В ярости Сашка выхватил «Мангуст» и выстрелил в гадский белый шелк.

Выстрел дал результат изумительный.

Словно сработала первая ступень ракеты-носителя и Сашка понесся в белую высь…

Джой навалился на плечи, как будто весил центнер.

После попытки прострелить «шелк» из «Мангуста» Сашка взмыл в небеса и почувствовал скорее удовлетворение, чем испуг или удивление. Он так и не успел удивиться, когда небеса надвинулись и он врезался головой в обжигающий снег.

Он так бы ничего и не понял, если бы за миг до того, как угодил в сугроб, не ощутил перехода, который воспринимался, как дружеское рукопожатие после только что пережитой боли. Даже с поправкой на то, что пожали ему не руку, а все тело целиком незримой могучей лапой.

— Джой, слезь с меня! Не фиг на шее ездить!

И Джой слез.

Он теперь ходил по верху сугроба, постукивая когтями по обледенелому насту. Этот звук отдавался здесь, внизу, где застрял Сашка.

— Я застрял, — сказал он.

Снег в сугробе был рыхлым, но плотно стискивал с боков.