Сашке вскоре стало отчетливо ясно, что ничего тут нет. Вообще ничего. А есть только этот неправильный от начала до конца, ненатуральный и бредовый пузырь-воронка. Который он, Сашка Воронков, лично продавил в бесконечном НИЧТО, обволакивающем ЧТО-ТО, и уж точно вес тут ни при чем.

А что при чем?

Здесь содержалась какая-то загадка. Может быть, ключ к спасению. Но мысли путались.

Бесплотные тени клубились в них. Призраки. Странные призраки скользили по краю сознания, силясь пробиться сквозь белую пелену.

Пустота вокруг была бесконечная. И воздух, если он был, — был его — Воронкова — личный воздух. Но не было пути. Не было времени. Ничего.

За пустотой таилась глубина, полная голосов. Как он ни старался, но не мог ни расслышать их, ни поймать теней, ни задержать смысла.

Казалось, что он вот-вот увидит воочию, рассмотрит и осознает что-то беспредельно важное. И это помогало превозмогать боль.

Казалось, что он галлюцинировал на фоне боли и безысходности, но уверенности не было ни в чем.

Вот только галлюцинации эти были особыми. Их источник находился не внутри него, а снаружи. Словно что-то бессмысленно и безуспешно взывало к нему, но не поддавалось никакой расшифровке, забивая голову бесконечным белым шумом.

— Везучий я! — зачем-то мысленно твердил Сашка, — мне и сейчас повезет. Выкрутимся. Обязательно. Везучий… Повезет…

Повторяя это как некое заклинание, смертельно боясь окончательно утратить себя, он какой-то неглавной частью сознания понимал, что продолжает идти.

Идти, осторожно выбирая место, куда поставить ногу, потому что белесое нечто натягивалось без складок и морщинок и прятало пыточные выступы до тех пор, пока не наступишь.

Внутреннее и внешнее продолжало проникать друг в друга и перемешиваться. Это место было исполнено хаоса призраков, пробивающихся куда угодно, чтобы воплотиться во что угодно.

Сашка вдруг почувствовал, что его мозг абсолютно обнажен. Боль была ничем по сравнению с ощущением полной открытости и неизбежного грядущего слияния с ХАОСОМ, перенасыщенным отпечатками порядка, с бессмыслицей, состоящей из следов смысла, с бездумной пустотой, слепленной из обломков личностей.

Тело, душа и мозг были одинаково уязвимы перед всем этим. Сашка наяву видел, как он падает и больше не может подняться.

И как засасывает его и Джоя белесая пелена, не оставляя следов.

И как стягивается, зарастает крошечная вакуоль, на краткий миг проявленная слабым человеком в бесконечном нигде.

Или это и есть наяву? Возможно, это уже случилось? Что, если он уже растворен? Ведь что он может? Уже ничего. Разве только осознавать себя. Себя?