Самое удивительное в том, что он не мог сказать даже приблизительно, сколько именно суток прошло с того момента, как он собрал «Мангуста» и вся прежняя жизнь пошла наперекосяк. Да это было и неважно. Он провел вне родного мира даже не время, а ВРЕМЕНА. Многие разнообразные времена, наложенные на мимолетный калейдоскоп каких-то маленьких, пробных, что ли, жизней..

Но тот момент, когда «Мангуст» был собран, когда он состоялся как творец чего-то настоящего, как Мастер, когда жизнь удалась, был единственным, и его он запомнит на всю жизнь. И будет благодаря ему знать, что все было не зря.

Он вспомнил, что странно себя ощущал тогда, что на душе полагалось быть празднику, а праздника не было. Синдром достижения цели. Но теперь он твердо знал, что нормальный человек, добившись того, к чему долго шел, не станет прыгать, потрясать в небо кулаками и истерически выкрикивать: «Я сделал это!»

Ничего подобного! Достигнутая цель моментально открывает новые горизонты и новые цели, путь к которым не близок, не далек, но устлан всякими разными терниями. И работа на этом пути предстоит еще серьезнее, чем на том, что пройден.

А он еще досадовал на себя, непутевого, что вот: больше было от сделанного дела непонятной и необъяснимой тревоги, чем радости. Каким же наивным он казался теперь себе нынешнему!

Теперь, миновав этот рубеж и пройдя черт его знает сколько всего, он знал, что не нужно никакого нового смысла в жизни искать. Все время он был полон отчаянной решимости уничтожить все, что стоит между ним и прежней жизнью, но ностальгия по простоте и ясности мира дала ему вдруг момент просветления. Он почувствовал всю свою судьбу встроенной в нелепость и несправедливость жестокого мира. И не увидел противоречия. Все было ненапрасно. Все было к делу и по уму.

И как-то смиренно и чисто он понимал теперь, едва переставляя ноги и обнимая необъятное легкой мыслью, что готов к смерти. Вот еще недавно, минуту назад не был готов. А теперь в любой миг — готов принять смерть. Умереть. И не жить больше. Умереть без иллюзий, без веры в немыслимое «после». С полным осознанием того, что после НИЧТО. И ничего уже ни с ним — Сашкой Вороненком — не будет, ни для него уже ничего не будет.

Но это было не беспомощное смирение перед неизбежным. Просто просветление. И все. Он по-прежнему не собирался отдавать свою жизнь без боя. Но теперь он до такой степени не боялся умереть, что сделался словно бы неуязвим. И опасен. Нешуточно.

Он едва ли осознавал, что на его выбор теперь не смогут повлиять ни боль, ни опасность смерти, ни увечья. Ничто не заставит теперь его руку дрогнуть, а дух сдаться. Нет, так хорошо и возвышенно он о себе не думал, хотя это и было именно так. Он просто осознал, что жизнь — действительно состоялась и удалась.