С малого и начнем.

Я взял кровника за запястье. Кровь под пальцем билась неровно, то замирала, то гнала в галоп, то едва постукивала сквозь кожу. Тише-тише, сказал я ей. Я здесь, я бьюсь рядом. Тук-тук, тук-тук. Давай вместе.

Я задал ритм, размеренный, чуть замедленный. Испарина выступила у Майтуса на лбу.

Теперь рисунок, абрис. Его еще называют краем человека. Там, в мире крови, дрожащие жилки кровника отчаянно и слепо тянулись к моим.

Я помог им схватиться.

Глупые, перепутанные, перепуганные жилки. Цепляйтесь, держитесь, сейчас мы будем сплетаться в жизнь.

По сантиметру я восстанавливал рисунок Майтусовой крови, копируя его с себя. Жилка к жилке, узелок к узелку. Как рубашку. Выше. Гуще.

– Ишмаа…

Поврежденную половину я пока не трогал, подступал, стягивал жилочные войска, напитывал их силой, строил живой заслон. Боязно что-то бросаться в бой. Неизвестно, потяну, не потяну.

Шумел дождь, то сильнее, то тише. Настырные капли от окна долетали до кровати, все до одной почему-то жгучие и соленые. Скатывались к губам. Или это пот, дорогой Бастель? Вам ли на дождь пенять?

Мой слуга все-таки выдержал страшный удар.

Жилки на подступах вязались с великим трудом, не «узнавали» языка, а, прихваченные, так и норовили распасться. Приходилось вязать повторно, держа свой рисунок подпором. Круг крови светлый, круг крови темный.

Я выдохнул.

О-хо-хо, вижу большое.

Несколько минут я сидел без движения, жевал стянутую с тарелки сладковатую картофелину, смотрел, прикидывал.

Ох, много выжрала «пустая» кровь. Полрисунка, от пояса до шеи, надо создавать заново. Иначе тело скоро станет отмирать вглубь – сначала кожа, затем мышцы, кости, внутренние органы. Хорошо, Репшин процесс замедлил.

Кто-то потоптался у двери, но войти не решился, отступил, хотя я и не уловил, чтобы комнату проверили жилками.

Ладно. Куда ж без капли крови?

Безымянный Майтуса, указательный свой. Два укола. Красное в красное.

Когтистая боль поднялась от пальца по предплечью.