Все это мне высказали уже по пути – про крики да про сомнения, что завелись в приставской голове. Оставив Щукина с мальчишкой сторожить запертую дверь, я сразу пошел вкруг дома, к пристройке, ворота которой имели один секрет. Секрет этот состоял в слабости одной из досок, отвернув которую, можно было сдвинуть засов. Собственно, именно это я и проделал.

Хочу заметить, дом я обошел с фонарем и никаких следов, кроме приставских, на снегу не обнаружил. Следы Косты полицейский, видимо, затоптал.

В доме было холодно. Показалось, что холоднее, чем на улице.

Мы поднялись из пристройки в жилую половину и в широких заиндевелых сенях сразу наткнулись на кровь. Длинная цепочка темно-красных капель, почти не прерываясь, тянулась по половицам от входных дверей. Дверь в комнаты была распахнута, и цепочка перепрыгивала через порог и пряталась в темноте гостиной.

Два фонаря, что у нас имелись, вдруг разом погасли. Словно кто дохнул под стекло. Пристав схватился за мою руку, и у меня, верите, Николай Федорович, волосы зашевелились под шапкой. Но было тихо, а мгновением позже я нащупал спичечный коробок. Фитили занялись вновь, и картина, открывшаяся в гостиной нашим глазам, оказалась настолько жуткой, что я, бывает, вижу ее в кошмарах.

В помещении царил разгром. Большой стол был опрокинут набок и словно огрызен по краям. В беспорядке валялись стулья, но ни одного целого – все увечные, то без ножек, то без спинки, а то и вовсе с распоротыми сиденьями и надерганым из них конским волосом. У тяжелого комода в углу была проломлена стенка. Осколки посуды на полу мешались с деловыми бумагами, порванными, будто в приступе ярости, на множество мелких клочков. Полки у книжного шкафа были все перебиты, а книги лежали под ними мокрой кучей, словно на них мочились.

Но не сам разгром был страшен. И не бронзовый подсвечник, чудовищной силой завернутый в поблескивающее кольцо.

Кровь. Тускнеющая сиреневая кровь Косты Ярданникова многочисленными дорожками кропила пол, стены и даже потолок.

Капли, потеки, брызги, отпечатки ладоней и ступней.

Везде. Всюду. Тонким узором, жутким рисунком. О, Ночь Падения!

Сам Коста Ярданников, голый, черный от крови, сидел на лавке, привалившись плечом к стене и словно отвернувшись от дел рук своих.

Набравшись смелости, я приблизился к нему и тронул за плечо.

Голова его легко отклонилась, и по остановившимся, неживым глазам, по неподвижному рту, приоткрытому в гримасе, мне стало ясно, что Коста мертв. Вблизи я увидел, что рот у него весь в крови, грудь и шея расцарапаны, а руки до локтей и пальцы искусаны, и искусаны, без сомнения, им самим. Вот оно, твое всемогущество, Коста, грустно подумалось мне. Даже трупного плетения жилок нет…»