Тогда Младшие распределили между собой земли и стали править людьми, в телах которых даже намека на божественное кэхе не было. Женщин они брали в жены, а детям с частицами своей крови присваивали собственные имена. Они праздновали Ночь Падения с Благодатью и учили дикарей ремеслам и земледелию.

Власть их простерлась от ледового океана до теплых морей, от равнин и лесов до непроходимых джунглей. Это было Золотое Время, почти не омрачаемое страхами и раздорами. Оно длилось восемьсот лет.

Потом умер Коввир, и Младшие узнали, что кроме полетов принесли в жертву победе над Сонгинкханом еще и бессмертие.

В следующие пятьдесят лет умерли Тотэрбо, Рильдди и Эбрзие. А еще через десять лет Ольцекн и Войтще совершили первую попытку вернуть Сонгинкхана к жизни, потому что сами не хотели умирать. Дети и внуки остальных Младших, а также Кольхавн в последний момент разрушили их планы.

Как потом ни договаривались наследники предателей не делиться историей о своем происхождении, как ни прятали глубоко в крови местонахождение частей Покорителя, как ни вымарывали память из свитков, пергаментов, книг и голов, все равно находился кто-то, кто узнавал правду и решал заслужить у Сонгинкхана прощение. То ли кэхе нашептывала в нужное ухо заманчивые слова, то ли пытливая натура находила все сама.

Так было и пять тысяч лет назад, и тысячу, и пятьсот лет назад. Так будет и сейчас. Но нынешняя попытка просто обязана увенчаться успехом, не будь я Кристобаль Поляков-Имре, далекий потомок Коввира.

Бог возродится!»

Последние слова долго звучали у меня в голове. Отец же сменил огарок на новую свечу и грел над фитилем пальцы.

– Вот такая сказка, – сказал он.

Бог. Могущественный. Пожиратель.

Я почувствовал себя так, будто и сам, как Ерема, получил рукоятью «Фатр-Рашди» в висок. Не заговор, не безумие, не тайна кровосмешения. Бог всему причина. Бог на севере и на юге.

А мы кто тогда?

– Получается, мы все предатели? – тихо спросил я.

– Нет-нет, не предатели, – зашептал отец. – Наши предки, возможно, предатели. Возможно – потому что никто не знает, что было бы с миром, останься Сонгинкхан жив. Может, они как раз спасители.

– А это имеет значение?

Я устал сидеть и лег, угрюмо сжав губы. Отец навис, всматриваясь, затем на грудь мне шлепнулся новый вязкий и холодный ком жира.

– Зачем? – поднял глаза я.

– Каждый делает то, что должен, – сердито ответил отец, водя ладонью.

Я усмехнулся. Что должен? Кому должен? Государю императору, в жилах которого текла кровь предателей? Самому себе, который тоже с предателями в родстве?