– Жар почти спал. Еще когда ты сбежал на «Касатку», я понял, что спокойной жизни у тебя не будет. А матушка хранила все твои письма, знаешь? Целый ящик в секретере был выделен под эти короткие, редко когда в полстраницы писульки. Что бы тебе писать чуть длиннее? Анна с Мари выдумывали ужасы между строчек и сами же рвались выручать тебя из этих своих фантазий.

– Их нет, – сказал я. – Ни Мари, ни…

У отца горько сомкнулись губы.

– Я знаю, – сказал он, помолчав. – Я слышал их смерть.

Я посмотрел на его подрагивающие худые пальцы, на грязь, застывшую на щеке. Горло мое стиснуло.

– Пап, я не смог, – выдавил я. – Слышишь?

И зарыдал, содрогаясь.

Боль и бессилие мои прорвались слюной, хрипами и слезами. Сквозь тонкий плед лопатки бились о каменный пол.

Я кричал, и рычал, и звал всех по именам. Вина терзала меня, боль терзала меня. А смерть удивленно скалилась издалека и не понимала, почему я все еще живой.

Я и сам не понимал.

Вокруг пустота, а я жив. В памяти лица, слова, улыбки. Дорогие, знакомые, близкие.

Отец отворачивался и утирал глаза. Но молчал, только пальцы его тискали мою руку. Потом я выдохся. Выскулил, выревел все. Солью напитал виски. Все, сказал себе, все, хватит, вернуть никого нельзя, а остановить еще можно.

Значит, встану и остановлю.

– Помоги мне сесть, – попросил я отца.

– Эх, – вздохнул он, – вечно ты куда-то спешишь.

Оказалось, что мы находимся в небольшом, обшитом досками коробе под складом. Когда отец прислонил меня к стене, от макушки до низкого потолка не смогла бы пройти и ладонь. Короб узким ходом тянулся в сторону реки, и в темноте были слышны ее бурление и плеск волн. Огонь свечи все время тянуло туда.

– Это еще при твоем деде сделали, – сказал отец, чуть подсветив дальний угол, в котором обнаружились несколько бочонков. – Был у него управляющий. В устье на островах били нерпу, жир закатывали, а тот оформил при верфи тайничок. Жир, видишь ли, считался чудодейственным.

Я мазнул ладонью по груди:

– Этот?

– Этот. – Отец прислонился к стене рядом. – Хочешь?