Таня понимала, что должна что-то сделать. Она сунула в коричневую лапку старичка желтого витаминного медведя и принялась качаться, как делала мама, когда успокаивала дочку, и напевать. Песни, что пела мама — и про волчка, и про дрему, и про собачку, и про ночь, — не подходили, поэтому Таня просто набирала на леску знакомого напева бусины первых попавшихся слов.

— Деда-деда, ты не плачь. Меня Танею зовут. Стану я тебя лечить. Стану ягодкой кормить. Пусть ругаются в дому, слушай Таню и не плачь. Стану я с тобой сидеть. Тебе песню напевать. Я с тобою посижу. Жаль, не крыса ты совсем…

— Вылазь, поэт-песенник, а то за косу вытащу! — В противоположной стороне распахнулся лаз, в него свесилась растрепанная голова Ларисы. — Там вроде все наорались, сейчас ужинать будем. Вылезай, пока не хватились, дитя подземелья. Как ты забралась-то туда, огрызок…

Голова исчезла. Вместо нее появился шнурованный ботинок, потом второй.

— Э, чё сидим, мелюзга, ноги в руки и наверх. Я помидоры достану.

— Я не пойду, — тихо сказала Таня.

— Ну-ну, — расхохоталась Лариса. — Жить тут будешь?

— Я не могу, — чуть громче проговорила Таня и прижала к себе одеяло.

— Так, давай сюда свою ляльку и шуруй наверх, — скомандовала Лариска. Согнувшись в три погибели, пролезла в угол, где сидела девочка, протянула руки к свертку.

— Ему плохо совсем, можно я тут посижу? — жалобно попросила Таня, разворачивая одеяло.

Домовик зашевелился и вздохнул.

— Н-да… — Лариса от удивления уселась прямо на земляной пол. Почесала бровь, запустила пальцы в черные перья волос. — И давно ты его нянчишь?

— Я вчера услышала, как он плачет. А сегодня и не плачет, только вот так делает — хрррр-хррр. А когда наверху ругаются, весь трясется.

Лариса пожевала губами, вынула одеяло из рук Тани, поднесла к лицу, разглядывая в тусклом свете, лившемся из лаза, коричневые щеки картофельного деда.

— Давай так, малявка, — сказала она решительно. — Лезь наверх, спусти мне банку с морсом. Там на столе стоит, я вчера сварила, но никто пить не стал. И булку скинь городскую. В буфете возьмешь. И сигареты… Хотя фиг с ними, не здесь же я буду… Давай булку и морс. Я лаз закрою. А ты иди к матери, и чтоб духу твоего тут до утра не было. Посижу я с твоим дедом.

— Честно? — с надеждой спросила Таня.

Ей уже очень хотелось есть, а от разговоров о булке и морсе заныло в животе.

— Честное готское, — заверила Лариса.

Утром Таня пролезла в лаз и застала сестру все на том же морковном ларе, спящей в позе, неудобнее которой могла быть только та, в которой Лариса сидела на Танином подоконнике. Маленький старичок мирно спал в одеяле, которое Лариска для верности привязала к себе рукавами своей черной толстовки.