Я никогда не слышал столько печали в его голосе и даже не предполагал, что когда-нибудь услышу.

Он поежился, словно от холода, тихо заканчивая оборванную фразу:

– Я был так счастлив, что наконец-то смог написать что-то стоящее, но… получается, это не так. Прости меня.

Мне очень хотелось каким-то образом объяснить ему, насколько на самом деле мне были важны кусочки его книг, про кого бы они ни были написаны, но я не нашел нужных слов, и мы просто встретились почти одинаково расстроенными взглядами.

Вздрогнув, будто от удара током, Натаниэль впился пальцами в гладкую поверхность крыши, а потом совершенно неожиданно улыбнулся и проговорил:

– Знаешь, на этот раз все по-другому. Тогда – в декабре – было темно и холодно, а теперь… Теперь мне тепло.

Я посмотрел на него сначала серьезно, а потом, не зная, как реагировать на это внезапное признание, вдруг рассмеялся в ответ.

– А ты как был загадочным, так и остался. – Он нахмурился, пытаясь понять причину моего смеха. – Но теперь ты совсем не чужой.

Я хотел ответить ему: «Ты тоже», но не успел.

Продолжая свою мысль, Натаниэль загадочно произнес:

– Я пишу книгу. Про тебя.

– Про меня, – эхом повторил я. – Но когда ты писал первую главу, ты же не знал, что тогда встретился на этой крыше именно со мной?

– Нет… Но с самого начала ты что-то изменил во мне. Знаешь что я почувствовал, когда впервые посмотрел тебе в глаза?

– И что же?

– Я увидел целую Вселенную, способную заставить меня мыслить так, как хочешь ты. Это было страшно, удивительно и…

– Больно, – осторожно закончил я.

– Да мне и сейчас больно встречаться с тобой взглядами, – удивительно беспечно сказал Натаниэль, словно мы заговорили о чем-то совершенно обыкновенном и естественном. – Но мне не страшно.

– Не страшно, – снова эхом повторил я, а потом спросил: – Помнишь, ты написал мне когда-то, что боишься, что тебя забудут?

Он кивнул.

– А почему ты не сказал мне тогда, что тебя пугает лифт? Я думаю, лифт страшнее.