Из небытия её вырвала рука Вейдера, грубо встряхнувшая Лею за плечо. На его металлических пальцах что-то было, что-то колючее, впившееся в кожу сквозь тонкую ткань платья, и проколовшее плечо Леи до крови. Та, словно очнувшись, с удивлением перевела непонимающий взгляд на свое плечо, где на белой ткани расцветал алый цветок, и увидела пальцы Вейдера.

Их гладкую, отполированную некогда до зеркального блеска поверхность покрывали капли и осколки оплавленного металла, прилипшие намертво крошки камней. Он словно сунул руку в плавильную печь и вытащил Люка оттуда.

— Помоги мне, — прохрипел Дарт Вейдер, и ситхские глаза сверкнули болью и затаённой яростью.

Он до сих пор тащил, тянул Люка оттуда, из-за черты, за которую сам заглядывал не раз. Он вынес сына с поля боя на руках, он доставил его сюда, вливая в бесчувственное тело свою Силу, капля за каплей, забирая себе его боль и отпивая смерть, но и его силы были на исходе.

Это поняла Лея, глядя в пропасть его глаз.

И, закусив губы, словно готовясь опустить кисть в кипяток, она положила руку на бледный лоб брата, делясь с ним своей жизнью.

…Кажется, праздник был испорчен окончательно…

Весть о появлении сразу двух ситхов вызвала переполох в рядах правящих Альянсом. Шока не смог исправить даже тот факт, что одного из них, кажется, Дарт Вейдер уничтожил, а второй спасовал, не посмел мериться силами с Великим Ситхом.

Особенно шокировало то, что неожиданная заварушка произошла на абсолютно закрытой планете, которую охраняли больше, чем какую-либо другую.

Было абсолютно ясно, что агенты Императора глубоко проникли в Альянс, если свободно перемещаются там, где пожелают, а значит, вся система безопасности летит к чертям — это говорил Люк перед тем, как отправиться на Риггель, но его никто не послушал.

Если бы не сын, жизнь которого висела на волоске, и боль с которым Ведер делил первые двое суток, Акбар был бы уже мёртв, как и весь Совет, впрочем, тоже.

Погрузившись в медитацию, охваченный тёмными потоками Силы, Вейдер падал глубже и глубже, увлекаемый тяжким грузом ненависти и страха, и его сердце с каждым толчком крови по венам часть этой темной Силы вливалась в сердце Люка, в его раскрытые неподвижные губы, как вливают насильно обжигающее горькое лекарство. Пей, Люк! Держись!

Держись за меня, мальчик мой…

Лея просила, умоляла не убивать, не трогать Альянс. Желание Вейдера было так очевидно, что не нужно было быть форсъюзером, чтобы прочесть его в пламенеющих багровым цветом зрачках Вейдера ещё там, на взлетной площадке.

— Отец, прошу! — повторяла она, вцепившись тонкими пальцами в его обожжённую руку, ранясь об острые осколки его сайбера, намертво приросшие к металлу. Её просьба только усугубляла глухую ненависть и дикое желание всех убить; выныривая из медитации, ситх раскрывал свои страшные глаза, и беспощадное, жестокое, изуродованное прикосновением к Тёмной Стороне лицо склонялось над заплаканным лицом Леи. Тёмная суть с каплей удивления рассматривала карие умоляющие глаза, бледные щеки, и ворочающийся во мраке зверь, яростно взревев, бился и метался, посаженный на самую крепкую цепь.