Его тёмная фигура словно заполнила собой окружающее пространство, подавляя, угнетая, и Ева невольно склонила голову. Смотреть на его костюм, словно составленный из хитиновых пластинок, было жутковато.

— Здравствуйте, — его голос против обыкновения был совершенно спокоен и глух. Подняв глаза, Ева встретилась взглядом с его тёмными глазами и содрогнулась.

Отчего-то и его глаза показались ей мёртвыми и пустыми; вероятно, оттого, что лицо генерала было очень бледно, под глазами красовались тёмные круги, а на скулах, жестко зафиксированных щупами-датчиками, впившимися в кожу, как когти, как жвала хищного насекомого, горел нездоровый румянец.

— Как вы, справляетесь, — скорее, уточнил, чем спросил Вайенс, оглядывая её округлившуюся фигуру, и, получив утвердительный кивок, заметил: — Вы чудесно выглядите. Вам идет ваше положение.

В его тихом ровном голосе не было лести, похоже, он сказал это совершенно искренне, но от этого его комплимент не стал менее жутким.

Неторопливо, палец за пальцем, он стащил с левой руки перчатку, и его рука, поражающая своей белизной, коснулась Евы.

От странного ужаса её едва не вывернуло тотчас же, прямо на его черное хитиновое одеяние. Казалось, что эти бледные пальцы должны быть отвратительно холодны и липки, как у утопленника, только что вынырнувшего с самого дна этого серого вязкого тумана, но его рука оказалась обжигающе горяча. Чувствуя его поглаживания на своем животе, Ева в ужасе отшатнулась, стараясь сделать вид, что смущена, а не напугана, но, похоже, его внимательные тёмные глаза было невозможно обмануть.

— Да что с вами, в самом деле, — произнес он своим ровным механическим голосом, — опомнитесь. Это же я. Я не причиню вам вреда — в глазах общества я ваш муж, я должен охранять и беречь вас. И ваше дитя тоже; никто не знает, что оно не от меня.

Он начал снимать правую перчатку, дёргая за пальцы, но вдруг остановился, словно что-то припомнив, и медленно вернул её на место. В его пустых глазах промелькнуло какое-то чувство, острое, жгучее, и он вдруг упал на колени, с жаром обняв её ноги, целуя их сквозь тонкую светлую ткань платья.

— Ева, милая! — шептал он, прижимая женщину к себе, стискивая её колени с такой силой, что, казалось, его пальцы впивались меж волокон мышц. — Если б ты знала, как я устал! Если б ты знала, как мне надоела эта чёртова война! Давай всё бросим и уедем куда-нибудь? Давай все и всех забудем и просто поживем для себя, — я ведь богат, очень богат!

В его срывающемся голосе, дрожащем от страсти и от какого-то непонятного Еве отчаяния послышались звенящие слёзы, какими плачут совсем юные мальчишки, переживающие первые любовные неудачи, и Вайенс, так напугавший Еву своей мертвенной холодностью, показался ей живым и очень понятным. Сейчас ей было даже жаль его, но…