Тем временем Расклейщик выхватил из бумажной трубки небольшой сероватый лист, намазал клеем и звучно пришлёпнул на стену. На афишке имелась одна-единственная надпись «Оп-ля, три рубля».

Прям-таки захлебнувшись хихиканьем, он сунул кисть обратно в карман, прошаркал к низенькой полусгнившей двери и исчез.

Он ушёл, а предчувствие чего-то надвигающегося, непоправимого и смертельно опасного осталось. Ещё какое-то время собрание вяло переругивалось, затем постепенно стало расточаться по щелям и норам. Трифон заметил, как протиснулся в двери неповоротливый Поползун, и решил составить компанию: уж очень понравились ему немудрящие, но очень трезвые слова лешего.

На улице ходили промозглые ветерки, дождик кончился, сквозь низкие облака время от времени проглядывала раскисшая луна. Со стороны Дворцовой площади сухо щёлкали выстрелы.

Сначала поговорили о странном явлении Расклейщика афиш. У Трифона не имелось насчёт этого определённого мнения, он просто признался, что такого страха отродясь не испытывал. Поползун же, помолчав, поведал следующее.

Давным-давно, когда он был ещё юным бойким лесовиком, довелось ему пережить нечто похожее. Полячишки да казаки валом накатились на Русь, безобразничали, разбойничали, да к тому же понатащили с собой столько иноземной нечисти, что жизни не стало. Москву под колено забрали. А всё потому, что ругань тогда пошла промеж нас, лесовиков, не смогли сообща взяться да по зубам дать находникам. Каждый жил наособицу. Вот тогда-то и появился в наших краях торговец гудками.

– Какими ещё гудками?

– Ну, гудки, берестяные. То ж самое, что дудка, ребячья забава. Я его, понимаешь, на всю жизнь запомнил. Как засвистит он в свой гудок – ажник поджилки все трясутся. Глаза у его махонькие, вроде клопиных, и как бы всё время смеются и по сторонам бегают. А сегодня глядь – ну точно, он самый и есть. Только теперь заместо гудков – афишки.

Трифон попытался осмыслить услышанное – тщетно. Ничего не связывалось.

– И что же всё это означает? – наконец спросил он.

– А и никто не знает. Один старый водяной поведал, что чуть родится между ближними вражда, разлад, ссора, сразу же и возникает этот самый с гудками, мы сами его по своей злобе, мол, рождаем.

Печально покивав головой, Трифон пробормотал: «Похоже на то».

Затем поговорили о нынешних шатаниях, об атмосфере всеобщей нетерпимости и о том, чем всё это может кончиться. Высказанная давеча Поползуном мысль, что надо терпеть до последнего, не подбрасывать сучья в костёр, держаться нейтральной позиции, а там авось обойдётся, эта мысль была полностью одобрена Трифоном.