– Так-то оно так, – прогудел Поползун, – только будущее скрыто от нас многими пеленами. Назначаешь себе одно – выходит другое. Не зарекайся, браток, ни от чего. Настанет отчаянная минута – и придётся выбирать, никуда не денешься. Вот так-то.

На этом они расстались. Подождав, пока задремавший в бороде лягушонок не займёт своё место за щекой, Поползун направился в сторону Летнего сада, где его якобы ожидали какие-то дальние лесные родичи, а Трифон повернул за угол и припустился домой.

Там всё оставалось по-прежнему, разве только на столе появилась коробочка с какими-то пилюлями. Верочка так же стояла у окна. Взобравшись на подоконник, Трифон заглянул ей в лицо и увидел, что она плачет. Он ласково погладил её по руке, но она, конечно, даже не почувствовала – слишком занята была своими переживаниями. А что ещё может сделать в такой ситуации обыкновенный домовой, чем утешить? Трифон свернулся клубочком и тоже пригорюнился.

– Нет, так нельзя, – почти спокойно сказала Верочка, – нужно чем-то себя занять.

Перед тем как отойти от окна, она ещё раз взглянула вниз, и вдруг спина её напряглась. Трифон тоже сунулся к стеклу.

Тёмная, почти неразличимая в окружающей мгле фигура брела вдоль стены дома, одной рукой держась за низ живота с левой стороны, а другой то и дело хватаясь за гранитные панели. Иногда человек останавливался, слегка приседал, словно его не держали ноги, потом двигался дальше. Он ранен, догадался Трифон.

– Боже мой! – сдавленно всхлипнула Верочка и в следующую секунду уже вихрем летела в прихожую, лязг задвижки, потом вниз по лестнице, в парадную, на улицу. И вот она уже подхватывала под руку валящегося на неё всем телом человека.

– Боже мой – ты!

Но это, к счастью (или к несчастью), оказался не муж. Какой-то совершенно посторонний мужчина, правда, тоже в военной шинели. В глаза сразу же бросился юнкерский шифр на алом погоне.

– Прошу вас, помогите, – невнятной скороговоркой произнёс он. – Я слегка ранен, может быть погоня…

Тут же, как будто в подтверждение его слов, на дальний перекрёсток выскочили четверо каких-то с факелами, закричали, замахали руками, затем хлопнул выстрел. Гранитная крошка осыпалась на плечи.

– Прошу вас, скорее, – скрипнув зубами, проговорил раненый и совсем обвис на руках у Верочки.

Всхлипывая, бормоча нечто бессвязное и жалостливо-успокоительное, она втащила его на второй этаж, уложила на диванчик в прихожей и застыла перед ним, стиснув ладони, не представляя, что делать дальше.

В представлении Трифона Верочка всегда оставалась ребёнком, пусть физически выросшим, повзрослевшим. А ребёнок постоянно нуждается в защите и опеке, потому что он слаб. И всегда пребудет слабым, во веки веков, иначе вся жизнь опекуна лишается своего главного смысла. Поэтому, глядя на происходящее, он сначала не поверил глазам.