— Катрин… — Когда она вошла в его кабинет, он поднялся из-за своего громадного, безупречно аккуратного стола, двери за ее спиной закрылись совершенно беззвучно. — Как я рад снова видеть тебя. — В его голосе появилось восхищение — если бы он только знал, что ему достаточно лишь улыбнуться мне, с горечью подумала она, и сказать: «Извини, дорогая, но в большом бизнесе такие вещи случаются…»

Он сделал несколько шагов, чтобы выйти из-за стола и пожать ей руку, но она немного отступила назад, взглядом запрещая ему приближаться к ней, и он остановился. Даже запах его одеколона пробудил в ней чувство, которое проще всего было бы определить как ярость.

— Давай оставим любезности, — спокойно произнесла она, — я пришла сюда, чтобы поговорить о Максе Авери.

Эллиот несколько мгновений стоял, уставясь взглядом в пол.

— Ты сердишься, — произнес он наконец ровным тоном, его красивое лицо было сумрачно. Порывистость, почти юношеская страстность его прежнего отношения к ней теперь исчезла. — Я понимаю это, Катрин. Ты можешь не верить, но для меня все происходящее так же трудно, как и для тебя.

— Тогда, может быть, ты будешь говорить о чем-нибудь не таком трудном, — ответила она, — я готова к этому. — И она тут же заметила, что причинила ему боль этими словами, — или он хотел, чтобы она так думала. Нет, решила она. Том мог играть в такие игры, мог принимать вид обиженного ребенка, когда она отстраняла его от себя, чтобы она пожалела об этом. Верь своему сердцу, сказал Винсент, а ее сердце говорило — хотя она и не была уверена, что может этому верить, — что Эллиот не будет пускаться на такие трюки… по крайней мере в отношении людей, которые не стояли у него на пути.

Он спросил ее:

— Что я сделал тебе, что ты так сильно ненавидишь меня?

— Думаю, мы оба знаем ответ на этот вопрос. — Их взгляды встретились. Он вернулся на свое место за письменным столом и вежливым жестом предложил ей сесть в одно из кресел, обтянутых кордовской кожей. Она опустилась в кресло, тонкой, красиво очерченной рукой открыла атташе-кейс и извлекла оттуда блокнот, демонстрируя этим, что если он смог заставить Джона Морено попросить ее прийти сюда, то он и попросил, и она пришла, но не более того. — Давай побыстрее покончим с этим.

Что бы там ни говорили об Эллиоте Барче — высокомерный, одержимый только тем, чего он хотел добиться, — но он не был глупым. И, как должна была признаться самой себе Катрин, он не был бесчувственным чурбаном. Он знал, когда надо отступить. Вот и сейчас он отступил, окопавшись в своем собственном удобном кресле напротив нее, за громадным полированным пространством письменного стола, разделившего их, как поле битвы, нетронутым и пустынным, за исключением одной-единственной толстой папки, расчетливо положенной в самом центре. Протянув руку, он взял ее, словно показывая, что период интервью, за который он заплатил, закончился.