Внезапно он подумал, знает ли она все это.

Очень тихо Отец продолжал, как будто разговаривая сам с собой:

— Однажды июньским днем около сорока лет тому назад я шел по Пятьдесят седьмой улице и, когда подходил к пересечению с Пятой авеню, увидел самую красивую девушку, которую когда-либо видел в жизни. Она шла мне навстречу, на ней было летнее платье, легкий ветерок раздувал ее волосы… она была… как ожившая мечта.

Его рука, когда Винсент коснулся ее, слегка пожала его руку, и Винсент теперь знал, что Отец снова видел сквозь окружавшую их сейчас темноту, как шла эта его ожившая мечта, что с помощью этих слов он снова пытается прорваться сквозь поток времени и снова почувствовать свою радость, испытанную им в тот момент.

— Она не была просто красивой, — тихо продолжал он, — ее глаза, полные жизни, светились пониманием и умом. Ее взгляд на какую-то секунду коснулся меня, и я потерял дар речи. Тогда я понял, что это женщина, которую я искал всю жизнь.

Да, подумал Винсент. Когда он увидел лицо Катрин, оно не было прекрасным, не было безмятежным… залитое кровью, искаженное от боли, измазанное мокрой травой парка, когда он перевернул ее… Как он мог объяснить Отцу, что с ним произошло то же самое? Когда он услышал ее голос, коснулся ее руки… Они стали друзьями, не видя друг друга, потому что ее лицо было все забинтовано, и она не видела его уродства, а он не видел ее красоты, это случилось уже позже.

И все-таки это было то же самое.

Голос Отца дрогнул, в нем зазвучала странная ирония, вызванная, как понял Винсент, возникшим в его сознании образом человека в двубортном твидовом костюме и котелке, опирающегося на легкую трость, сделанную в Лондоне… Доктора, профессионального исследователя, респектабельного служащего Читтенденского института… того молодого и давно исчезнувшего доктора Джекоба Веллса.

— Пока я смог сообразить, что же мне делать, она села в такси и… исчезла.

Когда Катрин ступила в падающий сверху луч света во время их первого расставания в подземном этаже ее дома, когда она возвратилась в Верхний мир, он знал, что не должен больше ее видеть. Как может человек Верхнего мира, думал он, иметь дело с таким существом, как он, даже если и хочет этого? В шепоте Отца ему слышался роковой хлопок дверцы такси, ужас остаться одному на полной народа улице, в ярком солнечном свете мира, круто и невозвратимо изменившегося…

— И что ты сделал? — спросил он.

Отец слегка пожал плечами, скорее изобразил этот жест движением бровей, чем шевельнул своим изломанным телом.

— Я пришел на этот угол на следующий день… и еще на следующий. Не проходило дня, чтобы я не думал о ней… и не мечтал о ней.