А Добри, наоборот, большой (два сорок, наверное), мохнатый (на пояснице коричневый каракуль, на животе кудряшки штопором), сильный (все Добрины сто сорок семь кило – камни, напиханные под его овчину. Мышцы прут наружу углами).

Добри у нас кроткий. Однажды я рассердился на него, когда плодная коза свалилась в круглую расщелину. Главное, я видел, что сейчас будет: это слепая была коза, крупная, восемь лет кряду приносила нам тройняшек-нормиков. Я стоял на одной ноге, а всем остальным метал камни и палки в Добри. Ему надо камнем в башку попасть, чтобы он на тебя внимание обратил. Просто он был ближе к той козе, чем я.

– Очнись ты там, нефункционал, недоЛо долболобое! Она оступится сей…

Тут она и оступилась. Добри, смотревший на меня с выражением «за что?», перевел взгляд, увидел, как она через край переваливается, скакнул к ней, недоскочил, и оба заблеяли. Я вмазал ему камень в ляху и чуть не заплакал. А Добри разревелся.

Добри, с мокрыми мохнатыми щеками, сидел на карачках на краю расщелины. Коза лежала внизу со сломанной шеей. Добри посмотрел на меня:

– Не надо больше камнями, Лоби. Мне и так… – Он утер кулаком голубые глаза и показал вниз. – Мне и так очень плохо.

Ну что поделаешь с таким Ло? У него, кстати, тоже когти изрядные, но они ему нужны, только чтоб на титановы пальмы лазить и детям за манго.

Но вообще у нас это дело ладилось. Ло Малый Йон как-то раз прыгнул с дерева на спину льву, который подбирался к стаду. Вырвал ему глотку, встал, отряхнулся – и, озираясь, шмыгнул за валун. Добри – кроткий-кроткий, а тоже медведю голову снес бревном. Ну а у меня мачете и руки как ноги: правша и левша – одновременно и как прикажете. Да, все у нас ладилось, а теперь всему конец.

Потому что еще была Фриза.

Фриза или Ла Фриза – об этом вечно спорили знахари из прежних и старейшины, которые присваивают титулы. На вид она была нормальная – стройненькая, вся коричная, губы пухлые, нос широкий, радужки медные. Говорили, она с шестью пальчиками родилась, но шестой был нефункциональный, и странствующий доктор его ампутировал. Волосы у нее были черные, густые, витые. Она стригла их коротко, но как-то раз нашла красную бечевку и вплела в черное.

А в тот день у нее были браслеты и медные бусы – ужас сколько. Фриза была красивая.

И молчала. Младенцем ее сперва определили в Клетку, к другим нефункционалам, потому что она совсем не пыталась двигаться. Ла, конечно, долой. А потом кто-то из сторожей заметил: не пытается, потому что давно все умеет и, когда надо, юркает шустрей белкиной тени. Выпустили, вернули Ла. Но она так и не заговорила. И когда, к восьми ее годам, стало ясно, что прекрасная сирота немая, Ла опять отобрали. Но о Клетке речи быть не могло: Фриза функционалка, плетет корзины, пашет, с болас охотится отлично. Тогда и пошли дебаты.