Кто-то ввернул пакость:

– Ну, Ле-то девчонке тоже не присвоишь!

Вокруг заржали.

Но старики отлично умеют не замечать такое. Да самих-то Ле мало кто замечает. В общем, ни до чего не договорились. Как луна пошла к закату, кто-то предложил распустить собрание, и народ начал подыматься, охая и хрустя суставами. Разбредались. Фриза, вся темная и красивая, по-прежнему играла в камешки.

Совсем маленькой Фриза не шевелилась, потому что и так все умела. Теперь, глядя на нее в скачущих отблесках, я (сам-то еще восьмилетка) начал понимать, почему она молчит: она подняла камешек и со злостью швырнула в голову мужику, сказавшему про Ле. Даже в восемь Фриза обид не спускала. Она промахнулась, и швырок видел я один. Но я еще увидел зубастую гримаску, усилие в плечах, поджавшиеся пальцы на ногах, сложенных калачиком. Увидел стиснутые кулачки, лежащие на коленях. В том-то и дело: ей не нужны были ни руки, ни ноги. Камешек поднялся, мелькнул мимо цели и исчез в залопотавшей листве. И я видел, как она его швырнула.

Вот уже неделю я каждый вечер подолгу смотрю на пляшущие флаги в порту, на дворцы, столпившиеся по левую руку, на хрупкие осколки света, рассеянные по гавани этой теплой осенью. «ПЭ» идет странно. Сегодня я снова вышел на огромную трапецию Пьяцца Сан-Марко и увидел, что туман скрыл верхушки красных флагштоков. Я сел на подножие флагштока, ближайшего к башне, и записал кое-что о Лоби и о голоде, который ему предстоит узнать. Потом, оставив за спиной Базилику с ее полуистлевшим индиго и золотом, до глубокой ночи бродил по глухим переулкам. Остановился на мостике и смотрел, как узкий канал течет, зажатый стенами, под фонарями и бельевыми веревками. Вдруг раздался вопль. Я резко обернулся. Полдюжины котов, вопя, завертелись у меня под ногами и кинулись дальше в погоню за бурой крысой. Холодок пересчитал мне позвонки. Я снова глянул вниз: из-под моста, словно крадучись по мазутным пятнам, медленно выплыли шесть цветков. Розы. Я следил за ними, пока ленивый катер в большом смежном канале не всколыхнул воду, заплескавшую в фундаменты домов. От мостика к мостику я дошел до Большого канала и поймал вапоретто до вокзала Санта-Лючия. Когда проплывали под черной деревянной аркой моста Академии, поднялся ветер. Я думал, как вписать цветы и хищных тварей в историю про Лоби. Те и другие созвучны ей, но пока не пойму, в чем именно. Орион оседлал волнение канала. В воде дрожали городские огни, над нами нависали каплющие камни Риальто.

Теперь скажу несколько слов о том, как добр и счастлив был Мальдорор в первые, безоблачные годы своей жизни, – вот эти слова уже и сказаны. Но вскоре он заметил, что по некой фатальной прихоти судьбы был создан злым.