– Вернул ее?

– Нет.

Я отвел глаза от Ла Уники с ее старым лицом и, лежа головой у нее на коленях, стал смотреть на деревья:

– Значит, соврал. Значит, не ходил. Отсиделся где-нибудь в лесу, а потом придумал сказку для остальных.

– Может быть.

Я снова посмотрел на нее:

– Он хотел ее вернуть. Это я знаю. Но если бы там, куда он пошел, была хоть крошечная надежда вытащить ее, он бы один не возвратился. Без нее. Потому я и говорю: соврал. Не был он в Великом Роке и Великом Ролле.

Я сел.

– Жизнь – это ритм, – сказала Ла Уника. – Смерть – это когда ритм замер. Синкопа. А потом – ритм ожил, снова жизнь. – Она взяла мачете. – Сыграй. – Протянула мне его рукоятью вперед. – Сделай музыку.

Я поднес мачете ко рту, закинулся на спину, обвил собой его длинный, грозный металл и лизнул звук. Я не хотел, но он сам возникал во впадине языка, и мое дыхание выносило его в клинок.

Сперва тишком, сперва шажком. Я закрыл глаза и каждую ноту чувствовал в прижатом к камню квадрате плечей и бедер. Я играл в меру дыхания, но исподволь уже частили сухожилья в кистях и ступнях, поднывали, подбивали быстрей запустить сердце в пляс. Содрогаясь, подступал поминальный гимн.

– Лоби, когда ты был маленький, ты колотил ногами в камень, и получался ритм, бит, танец, барабан. Барабань, Лоби!

Я дал мелодии волю и только подхлестнул ее на октаву повыше: теперь надо было справляться одними руками.

– Барабань!

Я выгнул спину, рывком встал и принялся колотить.

– Бей!

Я мельком приоткрыл глаза и увидел, как драпает паук-кровосос.

Музыка смеется. Бей, бей, пересвист и трель! И Ла Уника хохочет: играй! Я согнулся – загривок защекотали капельки пота, закинул голову – струйкой сбежали к копчику. У меня выше пояса все каменное, а ляжки ходят поршнями, ступни выбивают контрритмы: пальцы – пятки. Клинок торчком, сейчас солнце наколю. И пот бежит: за ушами, в ложбинках у натянутых шейных жил.

– Барабань, мой Ло Ринго! Играй, мой Ло Орфей! – кричит Ла Уника. – О Лоби!

И хлопает, хлопает в ладоши.