«Конфликта? Там возле даун-тауна недавно открылся филиал ада на земле. А во всем городе погибли тысячи. И ты называешь это мягким словом из лексикона психолога-шарлатана? Конфликт – это когда люди спорят из-за места на парковке, а не тогда, когда жгут друг друга живьем».

Они вышли на площадку. Не все, только первая партия из десяти человек. Ночь была прохладной, пахло не гарью и гнилью, а цветами. Какие-то ночные насекомые кружились над клумбами. Весь кампус утопал в зелени, хотя и говорили, что некоторые цветы погибли, когда засуха совпала с отключением систем капельного полива. Но все равно это был рай, с красными, синими и желтыми соцветиями всех сортов, часть которых создали природа и селекция, а часть – генетика. Отличить было непросто.

И вот из этого великолепия им придется лететь туда, где будут смерть и кровь. Вечный контраст, о котором стыдно упоминать поэту, чтобы не забросали гнилыми помидорами. Но Рихтер всегда считал, что он не поэт, а человек с практическим складом ума. Именно эта прагматика привела его сюда, вера в то, что жертва немногих ради будущего для всех, ради вечности, – это не романтика, а нормальный разумный обмен. Оправданный. Но начинать надо с себя, а не требовать жертвы от других.

Серпик луны – последняя четверть убывающей – на секунду показался из-за темного облака. Но дневные птицы еще спали, и это хорошо. Для летящего на большой скорости человека столкновение даже с голубем совсем не полезно.

В мирное время звезды над Большим Мехико разглядеть было трудно, свет города скрадывал, не давал увидеть рисунок созвездий, оставляятолько самые яркие. Но сегодня светились лишь редкие фонари да тусклые россыпи огней в районах коттеджей и немногие окна в многоэтажных домах. Люди старались включать свет пореже. Контуры небоскребов выделялись на фоне неба, подсвеченные красными огоньками, но сами были почти черными. Кто будет сидеть в офисе в четыре утра, да еще в военное время? И просто так жечь свет, рискуя привлечь снаряд, тоже никто не будет. Почти все фирмы и учреждения не работали. В столице, почти освобожденной, тоже введена светомаскировка.

На крышах и на антенных мачтах горели красные предупредительные огни, хотя никаких самолетов над Мехико не летало уже давно, кроме разве что невидимых разведчиков обеих сторон. Реклама тоже была полностью отключена. Поэтому созвездия были хорошо видны там, где небо не затянули облака.

– Ладно, хватит прохлаждаться. Танцуем румбу! – объявил военспец.

Затем он вспомнил молитву астронавта Шепарда: «Please, dear God, don't let me fuck up», произнес эти слова про себя с иронией и запустил мотор. Надо было дать тому хоть немного прогреться. Остальные синхронно сделали то же самое. Звук был почти неслышным – тихое жужжание, которое вблизи можно было принять за полет насекомого, а за десять метров – не уловить вовсе.