И что же она возжелала поставить на этот безумный бросок счетных палочек? Своего брата?

Или этого возжелал отец.

Ударом молнии пришло осознание, что она потерпела неудачу.

Харапиор разгадал ее хитрость. И очень скоро они с Моэнгхусом окажутся игрушкой в руках чьей-то дряхлой и бесчеловечной воли, которой не грешно сопротивляться, таким образом добывая себе мгновения здравого рассудка.

Руки Моэнгхуса были связаны за спиной, он раскачивался всем огромным изувеченным телом и вглядывался в нее, будто пытался вспомнить.

Это ощущение возникло из тьмы, вцепившись в ее лицо изнутри. Стиснуло ее грудь стыдом за то, что есть, и ужасом за то, что было.

Наследием ее матери.

И впервые за всю ее короткую жизнь лицо Анасуримбор Сервы исказилось от объявшей ее тьмы, а не ради какой-то из дунианских уловок. Ее затрясло от рыданий, словно она просыпала зерно во время голода. На короткое мгновение звучный ропот голосов окружавших ее нелюдей смолк, и задушенный крик ее повис в пустоте Илкулку рваной нотой, более глубокой, чем те, которые она собиралась спеть, если не более прекрасной. Звуком, полным женственного отчаяния.

И он восхитил черные сердца, увлек их старческое воображение.

– Ее черноволосый брат! – выкрикнул ишрой из Сиоля в алом доспехе, отвлекая ее от горя. Суйяра-нин, отметила отстраненная часть ее существа. – Я хотел бы услышать, как и он рыдает, словно баба!

Железный помост дрогнул.

Все собрание нелюдей единым духом обернулось. Одетый в золото Нин’килджирас вскочил со своего королевского сиденья.

Серва окинула взглядом сборище, моргнула: золотистые нити света мешали смотреть.

И увидела одного из Высоких, распрямляющегося из полусогбенного положения во весь свой великанский рост, насколько это позволял источенный фигурами камень над его головой. Шаги гиганта заставили железный помост загудеть, пыль посыпалась из-под вбитых в камень железных крючьев. Движения его вселили в собравшихся страх. Титаническая фигура сверкала тем же самым блеском, что и прочие нелюди. Великан был в полном боевом доспехе, в огромном шлеме с прорезью для глаз и чудовищного размера хауберке, между колец которого виднелись кованые пластины, каковых не видывали на поле брани со времен Дальней Древности. Впрочем, местами на броне лежали толстые пласты пыли.

Однако все это было ничем рядом с четырьмя точками абсолютного небытия, с хорами, прикрепленными на его бедрах и плечах.

– Владыка Ойрунас! – вскричал Нин’килджирас с удивительной для него поспешностью. Бросив на Харапиора пристальный взгляд, он подошел к краю своей платформы. – Ты оказываешь нам честь!