– После того как ты покинул Гору, время было неласково к нам, – выговорил Нин’килджирас ломающимся от напряжения голосом. – Я последний из рода Тсоноса, по…

– Реките мне, о братья мои! – тяжко обрушился голос. Герой повернулся к собравшимся. – Какое несчастье могло бы извинить бесчестье настолько предательское!

Нелюди Иштеребинта молчали, не находя слов.

– Поведайте же это тому, кто пожрал десять тысяч свиней!

Крик его переполняла темная страсть, интонации выдавали отвращение, боль и ощущение измены. Многие среди собравшихся осмелились положить ладони на рукояти мечей. Нин’килджирас отступил и оказался позади оцепеневшего Харапиора. Серва заметила стражников, пробиравшихся сквозь начинавшую редеть толпу.

– Скажите тому, кто расточил века, заново переживая золотой кошмар – золотую непристойность!

Без какого-либо предупреждения герой-великан шагнул прямо к ней и с легкостью существа гораздо меньших размеров опустил принесенного бездыханного человека между ней и ее братом. Затем, не обращая внимания на подступавших охранников, владыка Стражи указал толстой, с дубовый ствол, рукой на внука Нин’джанджина. Серве не нужно было видеть его лицо, скрытое шлемом, чтобы понимать, с какой яростью он сейчас усмехается.

– Скажи мне, – прогремел владыка Ойрунас, – как получилось, что Подлые стали править Горой?!

Обвинение прогремело над зияющим провалом Илкулку, а герой воспользовался этим мгновением, чтобы извлечь из ножен свой чудовищный меч Имирсиоль. Противоположная сторона помоста ощетинилась сверкающими клинками. В глазах Харапиора засияли чародейские Смыслы. Но великан ударил в потолок, разбив целый легион каменных фигур, вниз посыпались камни – а с ними на залитого маслом короля нелюдей обрушился дождь искр.

Показались первые огоньки, призрачные. Тем не менее Нин’килджирас взвыл и начал в панике гасить пламя обеими руками. Слой масла на золотых чешуях занялся.

Король нелюдей вспыхнул, как факел, завизжал, как недорезанная свинья. Харапиор бросился к нему на помощь, однако пламя немедленно перескочило на украшавшие его шею скальпы. Он начал бить себя по груди, по шее… и оказался вдруг раскроен пополам легендарным Молотом Сиоля.

– Вот и конец! – прогудел владыка Стражи, заглушая общие вопли, смеясь и плача одновременно.

Нин’килджирас еще метался и визжал. Соггомантовое золото чернело.

И тут, описывая дугу, непонятно откуда вылетела точка небытия – брошенная в нее хора, поняла Серва. Но она не могла даже пошевелиться! Она могла лишь проследить движение этой точки на фоне хаотичного перемещения разбегающейся толпы. Хора упала на решетку прямо перед ней и, стуча, прокатилась по кривой канавке к ее лицу – небытие, сулящее небытие. Удар пошатнул помост, где-то с хрустом лопнул металл, и все сооружение накренилось, завалилось налево. Хора остановилась в половине локтя от лица Сервы. Следуя взглядом за пальцами, обхватившими пустоту, она увидела Сорвила: лицо его было ободрано, из ссадин текла кровь, синие глаза напряженно разглядывали ее.