Вомакт в последний раз вернулся на трибуну:
– Старшие среди вас, я прошу верности и молчания.
Два сканера отпустили руки Мартела. Он растер онемевшие ладони, встряхнув ледяными пальцами, чтобы восстановить кровообращение. Освободившись, он начал размышлять, что еще может сделать. Он просканировал себя: кренч держался.
Возможно, у него есть час; возможно – день. Он сможет действовать и как хаберман, но говорить посредством пальца и планшета будет неудобно. Он огляделся в поисках Чана. Увидел друга, который терпеливо застыл в тихом углу. Мартел двигался медленно, чтобы не привлекать к себе чрезмерного внимания. Он встал перед Чаном так, чтобы его лицо было на свету, и произнес губами:
– Что нам делать? Ты ведь не собираешься позволить им убить Адама Стоуна? Ты понимаешь, что работа Стоуна может значить для нас, если он преуспеет? Больше никакого сканирования. Никаких сканеров. Никаких хаберманов. Никакой Боли Наверху-и-Снаружи. Говорю тебе, если бы все остальные были в кренче, как я, они бы взглянули на это с позиции человека, а не ограниченной, безумной логики, к которой прибегли на собрании. Мы должны их остановить. Как нам это сделать? Что нам делать? Что думает Парижански? Кого выбрали?
– На какой вопрос ты хочешь услышать ответ?
Мартел рассмеялся. (Смеяться было приятно, несмотря ни на что; это было по-человечески.)
– Ты мне поможешь?
Взгляд Чана скользнул по лицу Мартела, и он ответил:
– Нет. Нет. Нет.
– Не поможешь?
– Нет.
– Почему нет, Чан? Почему?
– Я сканер. Голосование состоялось. Ты бы поступил так же, если бы не твое необычное состояние.
– Я не в необычном состоянии. Я в кренче. Это всего лишь означает, что я вижу мир так, как его видят Иные. Я вижу глупость. Безрассудство. Эгоизм. Это убийство.
– Что именно? Разве ты не убивал? Ты не принадлежишь к Иным. Ты сканер. Будь осторожен, иначе пожалеешь о своих поступках.
– Но почему же ты голосовал против Вомакта? Разве ты не понял, что Адам Стоун означает для всех нас? Жизнь сканеров будет напрасной. И слава богу! Неужели ты не понимаешь?
– Нет.
– Но ты говоришь со мной, Чан. Ты мой друг?