Иногда до стада людей доносилось слабое бульканье гейзеров; те, кто мог говорить, утверждали, что это дышит капитан Альварез. День сменял ночь, но не было смены ни времен года, ни поколений людей, ни урожаев. Время замерло, и удовольствие настолько переплелось с потрясениями и болью от укусов дромозоев, что слова госпожи Да обрели смутный смысл.
Ее утверждение было надеждой, а не истиной, в которую они могли поверить. Им не хватало мудрости, чтобы следить за движением звезд, обмениваться именами, создавать из личного опыта общее знание. Эти люди не мечтали о бегстве. Они видели старомодные химические ракеты, взлетавшие с поля за хижиной Б’дикката, но не строили планов о том, чтобы спрятаться среди замороженного урожая видоизмененной плоти.
Давным-давно какой-то заключенный, не из числа тех, что находились здесь сейчас, попытался написать письмо. Он писал на камне. Мерсер, как и некоторые другие, прочел это письмо, но никто не знал автора. Да никому и не было до него дела.
Выцарапанное на камне письмо было посланием домой. Первые строки по-прежнему можно было разобрать: «Когда-то, как и ты, в конце дня я выходил в окно и позволял ветрам мягко нести меня к моему жилищу. Когда-то, как и у тебя, у меня была одна голова и две руки с десятью пальцами. Передняя часть моей головы называлась лицом, и с его помощью я мог говорить. Теперь я могу лишь писать – и лишь когда избавляюсь от боли. Когда-то, как и ты, я ел пищу, пил жидкость, обладал именем. Я не помню имени, которым обладал. Ты, кто читает это письмо, ты можешь встать. Я не могу даже этого. Я только жду огней, которые обеспечат меня пищей, молекула за молекулой, а потом извлекут ее. Не думай, что я несу наказание. Это место – не кара. Это нечто иное».
Члены розового стада так и не смогли решить, что значит «нечто иное».
Любопытство в них давным-давно умерло.
Потом настал день маленьких людей.
Это было время – не час и не год, что-то среднее, – когда госпожа Да и Мерсер сидели, онемев от счастья, исполненные суперкондаминовой радости. Им нечего было сказать друг другу: наркотик говорил за них.
Неприятный рев, донесшийся из хижины Б’дикката, заставил их слабо пошевелиться.
Эти двое, вместе с парой других, посмотрели на колонку системы общественного оповещения.
Госпожа Да заставила себя заговорить, хотя это дело было слишком ничтожным для слов.
– Я полагаю, – сказала она, – что когда-то это называли боевой тревогой.
И они погрузились обратно в свое блаженство.
К ним подполз мужчина с двумя рудиментарными головами, росшими рядом с его собственной. Все три головы казались очень счастливыми, и Мерсер решил, что с его стороны очень мило предстать перед ними в столь эксцентричном обличье. В пульсирующем сиянии суперкондамина Мерсер пожалел, что не воспользовался возможностью, когда его разум был ясным, и не спросил, кем был этот мужчина прежде. Тот сам ответил на этот вопрос. Усилием воли заставив веки подняться, он отдал госпоже Да и Мерсеру ленивую пародию на воинскую честь и представился: