Она почувствовала, как вокруг нее образуется нечто плотное, но не могла ни понять, ни даже предположить, что это. Силы уходили на то, чтобы сохранить себя, свое «я»: темнота грозилась забрать у нее все, что делало ее Киннитан. Так в далеком детстве зимними вечерами холод отбирал тепло у тела, когда она выскакивала на улицу после беготни и возни с братьями.

Но вот темнота начала меняться. Киннитан по-прежнему ничего не видела, но пустота вокруг уплотнялась, становилась похожей на кристалл. Каждая мысль в голове заставляла этот кристалл звенеть низким размеренным гулом огромного ледяного колокола. Киннитан стала тяжелой — тяжелее и старше всего сущего на земле. Теперь она поняла, каково быть камнем, неподвижно лежащим в земле: его мысли так же тяжелы, как устремленные ввысь горы. Она ощутила, как живет камень, отсчитывая не секунды, но тысячелетия, когда одна мысль — это бесконечность.

Она почувствовала нечто, какое-то постороннее присутствие — вне тела, но все-таки пугающе близко. Она показалась себе мухой, что разгуливает по животу спящего человека и не догадывается об этом.

Но спящего ли? Возможно, нет. Теперь она знала истинный размер мыслей, окружавших ее и проникавших внутрь. Сначала Киннитан приняла их за свои собственные, но тотчас поняла, что не в состоянии постичь заключенные в них идеи, как не в состоянии выразить словами грохот земли.

«Нушаш? Неужели это сам великий бог?»

Киннитан больше не хотела оставаться в этой твердой, как алмаз, говорящей темноте. Неприятное содрогание, исходящее от медлительных раздумий бога, было непереносимо для ее хрупкого разума. Бог слишком далек и слишком велик — не только для нее, но для любого человека. Огромный как гора — нет, как сам Ксанд и даже еще огромнее, — он может лечь на небо и заполнить его целиком.

И тут он, кто бы он ни был, заметил ее.

Киннитан вырвалась из плена, сердце ее колотилось, готовое выскочить из груди. Она очнулась в одной из комнат храма, ярко освещенной фонарями. Тело сотрясали рыдания, а во рту был привкус мертвечины. Младший священник поддерживал голову Киннитан: ее рвало.

Женщины-прислужницы убрали за ней, помыли девушку и одели, и она снова предстала перед Пангиссиром. Верховный Жрец взял ее лицо в свои жесткие руки и уставился ей в глаза — без тени сочувствия, как ювелир, вглядывающийся в огранку камня.

— Хорошо, — заключил он. — Бесценный будет доволен. Мы успешно продвигаемся.

Киннитан хотела что-то сказать, но не смогла. Она чувствовала себя усталой и больной, будто ее побили.

— Тебя призвал автарк Сулепис, девочка. Сегодня вечером тебя подготовят. А завтра отведут к нему, — сказал жрец и ушел.